Читаем Святые горы полностью

Верка с Самураихой сидели в обнимку на замызганном столе бухгалтера Епифанова, а Муранов и Дежурин — под стеной, на корточках. Все, кроме Верки, с паспортами. У нее, несмотря на почтенный возраст, никакого пока документа нет, и она с завистью смотрит на чужие. Эка невидаль — зелененькая книжица. Меня она лишь обременяла, боюсь потерять. Верке же паспорт нужен позарез — для регистрации брака, чтоб по-городскому, по-настоящему, по-культурному.

Волнительная процедура оформления нарядов идет к завершению. Уже приблизительно известно, кому сколько перепало, и это отвлекает понемногу наших бывших помощников от грустных мыслей о предстоящей разлуке. Теперь остановка в основном за Цюрюпкиным. С минуты на минуту он подкатит на бричке — подмахнет акт о принятии реперов на вечное хранение, шлепнет печатью, отметит командировки завтрашним числом, и прости-прощай, Степановка!

Каждый раз, тыча дужкой очков в засаленную брошюрку, размноженную светокопировальным способом, Воловенко советуется со мной, шепотом проклиная Аб-рама-железного:

— Жмот из жмотов! Скупердяй из скупердяев! Обманывать, конечно, нельзя. И ты остерегайся, но я чуть завышу, до второй категории. Народ больно симпатичный. Как ты — согласен? Привыкай, привыкай! Высказывайся, не маленький.

Я кивал, как китайский болванчик: да, завысим, и категорию трудности. Реечникам — по третьей. За что еще заплатить? Абрама-железного отсюда не видно. Семь бед — один ответ. Плевать на Абрама-железного, съемку свернули в ударные сроки, четыре дня положили в карман тресту. Выемка грунта под репер? Ну, это Верке. У нее сумма подскочит. И за переноску инструмента им полагается. От места хранения к месту съемки. Тут Дежурину подфартило.

— Не скрупулезная истина, — употребил Воловенко непонятный для окружающих термин, — но приблизительно адекватная. Категории трудности, едри их в кочерыжку, дезориентируют. А Клыч велит госрасценку подправить. Какая это экономика?

Совестно принуждать людей вкалывать за копейки. Поработали они от чистого сердца. Отблагодарить бы. А как? Соответствующей графы нет.

— Скрупулезно изучая вопрос — все мы заблуждаем начальников, — заключил Воловенко, не выдерживая птичьего языка. — Урываем под благовидным предлогом. Начальство — народ заблужденный.

Сколько он финансовых документов за свою полевую практику оформил, а поди ж ты — нервничает, переживает. Меня резюме Воловенко будто ошпарило. Завысить я согласен, но заблуждать — нет, ни за что, в особенности после ссоры с Еленой. Я не побегу за ней, оскорбления не прощу. Пусть торчит в своей Степанов-ке! Между прочим, опять подлая мысль. Я больше не слушал Воловенко, и раздумья мои потекли совсем по иному руслу.

Сразу после заполнения нарядов он перестал сокрушаться и угостил нас «Герцеговиной Флор».

Наконец Воловенко, священнодействуя, указал, где расписываться. Щеки у Верки, пока она царапала «селедочкой», пошли пятнами. Та ли сумма, на которую надеялась? Та, та. Даже с хвостиком. Муранов сколотил сыновьям на обнову, Самураи определенно купят патефон в кравцовском универмаге. Дежурину без разницы. Он бы и сотней удовлетворился, хорошо ему с нами, но именно его-то мы и боялись ущемить. Абрам-железный, конечно, ударит по истерике и сделает попытку резануть, но мы без боя не сдадимся. С Воловенко справиться сложно. Выписывая деньги, не зарывается. Завышает в пределах реального. Работает без мертвых душ и прочих комбинаций. Если общую сумму зарплаты нашим ужмут — обидно. Через месяц получат они переводы — что подумает Самураиха? Верка? Дежурин? Трепачи геодезисты!

Всему селу известно, что мы нынче рассчитываемся. Правда, нарядами, не наличными и без магарыча. Неделю любопытствуют — сколько? Не продешевили ли соседи? Не надуем ли мы их? За невысыхающей лужей — будто на дне ее бьют ключи, — в переулке, судачат по-воскресному причепуренные женщины, подстерегают Верку и Самураиху.

Из окна я заметил, как лужу круто объезжала бричка. Дверь моментально распахнулась, и в кабинет влетел Цюрюпкин. Пыльный, какой-то усохший. Обожженный ветром. И забурлило.

— Здорово, Воловенко! Если бы не ты — не прискакал. Имей в виду, и все! Нехай шукают по степу. Ого, важная штучка печатка да закорючка — цюрюпкинские. Без их в самом столичном банке не обойтись. Ну, где шлепать? Где корябать?

Все сгрудились у стола, внимательно наблюдая за тем, как в свою очередь священнодействует председатель. Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп. Четыре печати на наряды. Шлеп! Пятая — на акт. Шлеп, шлеп! Две — на командировки. Трык, трык, трык. Очередь подписей.

С улицы, сквозь грязное стекло, внезапно просочился глухой — на одной ноте — вопль:

— Вз-зз-вз-вз! А-а-а-а!

Я раскрыл раму.

— Вз-з-вз-вз! A-a-a-al — вопль впился в сознание.

Вокруг лужи, как заведенный, бегал мальчишка. За

ним, приседая, ковылял на трех лапах рыжий пес Цусимка.

— Эй, эй, Серега!

Женщина в цветастой спидныце безуспешно пыталась поймать его за край рубахи. Но Серега каждый раз проскальзывал под ее локтем и стремглав припускался по своему прежнему маршруту.

— Вз-зз-вз-вз! А-а-а-а!