При всем великом соблазне побыть хоть минуту святым отцом, я их разочаровываю, и они сползают вниз. Где-то далеко, должно быть в Банном, поет петух… Крик его донесся сюда. Собаки за рекою лают. Плот по воде ползет. Кажется, так медленно. Пестрая толпа насекомых — гребцов на плоту. Ветер гонит по реке зыбь, точно пылью подергивает. Ветер и до меня добрался, обдал запахом белой акации и шумит уже дальше, в пустых комнатах виллы, заботливо приподымая чехлы с мебели, сметая пыль с углов и будя пауков, что заснули в щелях за своими паутинками.

Какой-то монах всполз ко мне на балкон. Толстый, благополучный…

— Господи благослови!

Я поклонился ему.

— Богу помолиться приехали?.. Ну что, в соборе нашем были?

— Был.

— Ну, слава Богу!

Молчание.

— Понравилось?

— Да, очень!

— Ну, спаси вас Бог!

И опять молчание. Только воздыхает да чрево свое поглаживает, щурясь, как кот, на солнце. Наконец, видимо, ему надоело безмолвствовать.

— Аще бо пойду посреди сени смертные — не убоюся зла… (пауза). Яко ты Господи со мною… (пауза). Се бо твой есмь аз… Зевнул сладко, сладко.

И опять молчание. И опять щурится на солнце.

— Женаты?

— Да.

— Суета… Неоженившийся печется о Господе… И давно побрались (на местном наречии — женились)?

— Нет.

— Оставит человек отца своего и… — Новая пауза. Видимое дело — лень человеку. — По какому ведомству службу прохождаете?

— Не служу.

— Что ж так?.. При младых летах… И предаде ся воле пославшего его, и изрекоша паки и паки… Благородного сословия?.. Так!.. Одержимы благочестием или так любопытствуете обитель нашу?.. Вы не иноверец ли? — подозрительно взглянул он на меня.

— Почему вы думаете, что иноверец?

— Так… Свободный взгляд имеете — в очах у вас препону не замечаю… Как, по-вашему, кит — рыба или земноводное, и каковым путем, имея глотку столь узкую, поглотил он пророка Иону?

— Иначе бы и чуда не было!

— Чего?

— Иначе бы и чуда не было, говорю.

— А!.. Вот оно!.. Эге!.. Скажите, пожалуйста… Точно!.. — изумился монах моей находчивости. — Господь захочет — и блоха, на что зверь малый, проглотит!.. Это я вам испытание, вроде как бы экзамен… Потому ныне благородные господа не веруют. А теперь вижу — вы признаете… Ну, спаси вас Господь! Так-то лучше. Да тихое и безмолвное житие поживем, во всяком благочестии и чистоте… Местоположение наше вы как?.. одобряете?

— Места чудесные.

— Точно, предивно; гора — и на горе монастырь Была пустыня мертвая — и нет ее… По слову пророка: «да возвеселится и да цветет, яко крин…» Вы мне понравились, я к вам благожелание питаю… Будете в обители — спросите Серапиона. Иеромонах Серапион. Ну, Господь с вами!

И опять тишина кругом, только скрип Серапионовых сапог доносится из сада.

Отсюда видно, сколько работы парому. Толпа за толпой стекается к монастырю. Белые свитки хохлушек ярко блестят на солнце вперемежку с коричневыми кафтанами. Тем не менее, несмотря на обилие народа, крестьянин здесь далеко не так религиозен, как на севере. У ворот обители покуривают трубочки. Ругань иногда висит в воздухе. Даже рабочие на пароме попыхивают табаком. Монахам запрещено, а богомольцы — вовсю. Вон лодчонка внизу наткнулась на палью и завертелась. Сунулся гребец в другую сторону и наткнулся на корчу.

— Какого стиля эти колонны, по-вашему?

Обертываюсь — неугомонный отец Стефан.

— Коринфского, полагаю.

— Почему не иные какие? Может, и иные, а? — не воздержался он, чтобы не попробовать заспорить. — А вот что! Я за вами… Вы желали нашу лавку посмотреть.

— Ну.

— Пойдемте. Я хотел отсюда с балкона снять фотографию, да камер-обскура мала.

— А хорошо бы.

— Еще как! Целый альбом видов святогорских можно бы составить.

Монастырская булочная и лавка

Мимоходом зашли в булочную. Арендует ее мирянин. Хлеб продается скверный, маловесный.

— Что вы монастырю платите?

— Плачу 100 рублей в год. Плачу-то малость.

— Отчего же у вас хлеб плохой?

— Контрахтой связал себя. Должен не иначе, чтобы муку у монастыря брать. Мне и дают; только вместо семи рублей за четверть — тринадцать дерут монахи. Потому и хлеб не хорош, и дорого.

Благодаря этому, а также и отсутствию конкуренции, богомольцы не могут добыть порядочного хлеба, платя притом за трехкопеечную булку вдвое.

— У нас, в Харькове… — протестует богомолец.

— Ну, что там у вас! Иди, иди, за место у нас деньги берут, гонят его из булочной.

— Чего ты! — усовещивает богомольца встречный монах. Не стыдно ли! Ты разве чреву угождать сюда пришел. Претерпевай глад… В кои-то веки в обитель зайдешь, да еще смутьянишь… То не хорошо, другое дурно. А ты пойми, может, булка и не вкусна, да на ней благодать и благословение обители почиют. Ты, брат, по-своему у нас не прикидывай.