Читаем Святые Горы полностью

— Бедная монашествующая братия! Во всем скудость, во всем претерпеваем лишения… Даже и в воде себе отказываем…

Мы улыбнулись.

— Ну что ж, на пасеку? — спросил меня мой спутник.

— А вы на пасеку… нашего полковника посмотреть желаете? Чудо-юдо монастырское.

— Почему же чудо-юдо?

— Настоящий военный полковник и черноризец. Пчел во фрунт ставит и маткам ихним по всей форме учение производит.

До пасеки было недалеко.

Мы в час дошли туда. Едва достучались. Пасека плотно обнесена забором; видимо, хозяйство истовое, тщательно охраняемое… За забором, посреди пасеки, простая крестьянская изба, на две горницы. В одной — глубокое кресло, в кресле — помавающий бровями на монахов полковник черноризец. Это и есть наместник пасеки. Бледное, бескровное лицо… одутловатое. Чрево большое, но, видимо, не от излишеств, а от недуга… На столе «Сын Отечества» и несколько носовых платков. Большой киот в углу. Под образами ордена висят, боевые, с мечами. Чуть ли даже не георгиевский крестик белеет… В комнате душно. Мухи чувствуют себя хозяевами и бесцеремонно звенят по стеклам… Пахнет воском и медом… Полковнику и черноризцу, несмотря на жару, очевидно, холодно. Закутался во что-то теплое и ноги завернул одеялом… У него трое монахов.

— Адъютанты мои! — старается он улыбнуться; но улыбка на этом бескровном лице является настолько странной, что сама, помимо воли черноризца, сбегает прочь.

— А армия моя из трех сот колод состоит! — столь же неудачно шутит полковник.

И опять молчание, и опять мухи бьются в стекла и звенят там.

Получили, наконец, благословение осмотреть пасеку.

Вся она на вершине горы, невысокой, зеленой… Деревья разбросаны везде. Нежная листва их млеет в солнечном блеске. Между деревьями пропасть колод. Мир и покой царят тут. Пчела жужжит над ухом. Ласково жужжит — точно приветствуя посетителей. Адъютант, в белой ряске и черной скуфейке на затылке, озабоченно тыкает в какую-то колоду… Каждая обтянута обручами и накрыта глиняной чашкой от дождя. Пахнет первым весенним цветом. В траве словно улыбаются голубоглазые барвинки.

— Да, Господь благословил. Триста колод у нас!

И монашествующий адъютант снял у себя пчелу с лица. Снял с лица, прилипла к пальцу.

— Ишь, дурашка малоумная! Чего пристала? Ступай на цвет Божий — пей росу медвяную… Ступай, ступай, раб ленивый! — И он подбросил ее в воздух. Пчела зазвенела и скрылась в чаще.

— Одного меду мы здесь получаем по 150 пудов в год… У нас еще и другая пасека есть, та подальше. Тоже на триста колод поставлена… Хорошо у нас тут, а?

Я согласился, что хорошо.

Скуфейка у монаха сползла еще дальше на затылок.

— Наша обитель первая!.. Такой красоты богоданной по другим местам нет!.. И на пасеке у нас раздол… Ишь, воздуси какие духовитые!.. Вы потяните в себя — всяким цветом пахнет… У нас и соловьи гнезда вьют… Вот, погодите, к вечеру начнут песни петь. Божья птичка чувствует тоже, что здесь ей покой… Благословение на сих местах почиет…

«Соловей гнезда не вьет, ему некогда, — вспомнились слова народной легенды, — поет все». Удивительно, как сказочная правда уживается в народном уме с правдою действительности. Взаимно противоречат, а уживаются… На пасеке соловьиных гнезд много. То-то песен будет…

— Поверите ли, как запоют, так кажется, будто это воздух самый разливается… Глушат. Ну и пчела ихнюю песню соловьиную любит тоже… Другой не терпит, а соловья чтит. Одно только горе у нас… В этом году ульев пятьдесят погибло. Донец близко. В разлив пчела летит к нему. Чабрец-то по разливу раньше всего распускается, пчелка на чабрец и садится. А у нас весенние ветра шибкие… ее и гонит в воду, топит пчелку Божью… В одном месте было — вода от пчелы желтая стала!.. Вот оно горе-то наше какое. Холим, холим, молим, молим, а уберечь немощны. Не убережем. Пятьдесят ульев! Теперь бы, глупая, промеж деревьев летала, росу медвяную собирала… А потопла — и нет ее… Ох-хо-хо!

— У вас и деревья-то здесь чудесные.

— Мы дикому дереву не даем на пасеке цвести. Тут все яблони, груша, слива, вишня, черешня, абрикос. Как зацветут, да пустят дух свой по ветру, так по ветвям змея и ищем. Врага рода человеческого.

— Какого змея?

— Потому уж очень на рай земной похоже… Пчела тоже станет ласковая, цветов ей вволю… Сытая летит, тяжелая!.. Звенит густо; довольна, значит.

Отсюда вниз заглядеться можно.

Ниже фруктовых деревьев густолесье дубовое. Лощины к самому долу спускаются, где «святое место» с келиями схимников. За святым местом — Донец мерещится. Хоть и не близко — а смутно поблескивает… Нет-нет да и повеет оттуда прохлада.

— Одно нам не хорошо, дятлы одолели, — продолжает монах. — Вот попозже услышите, точно ворота скрипят. Просто извести бы всех, да тоже творение Божие, тепла и света хочет… А вот вы послушайте у улья, — приложите ухо, — как наша пчела, мудрая, разговаривает.

В ульях действительно шумело, точно тысячи пчел вели между собой беседу.

— Она — птица Божья — пчела, умная. Ей разговор дан. Она так в улью не сидит, а все гу-гу-гу… Шумит… Где летает, что видит — обо всем рассказывает… Ну и другие ей тоже.