Читаем Святой папочка полностью

– Почему ты вообще продолжала туда ходить? – время от времени спрашивает Джейсон, в ужасе от одной только мысли, что я ходила в тот подвал каждую среду пять долгих лет и во всеуслышание называла себя Божьим Бананом. – Моя группа была не такой. Для нас это был по большей части просто предлог собираться вместе и тыкать друг друга пальцами в автобусе воскресной школы.

– Ну, нас угощали газировкой, – неубедительно говорю я. – И никто из нас не ушел после того, как уже начал туда ходить.

Он начинает зачитывать христианский рэп, и я подключаюсь. К сожалению, мы помним каждое слово («ОЧАРОВАНИЕ ОБМАНЧИВО, ТЩЕТНА КРАСОТА! Когда женщина Бога боится, в игры играть НЕ СТРЕМИТСЯ!»). Мы так хорошо знаем этот жанр, что в той игре, где надо переключать радиостанции и за пять секунд угадывать, христианская песня играет или нет – по каким-то особенно обнадеживающим мотивам или словам в духе «Воспрянь!» – нам не было равных.

Правда в том, что тогда я искала себя и до сих пор не знаю, нашла ли. Иногда я подозреваю, что ходила туда просто потому, что мне очень нравилось петь. А где еще мне было петь, когда мне медведь на ухо наступил?

* * *

– С самого детства, – говорил пророк, – я боялся очень красивых людей.

Я оглядела круг и успокоилась. «Очень красивые люди» здесь не представляли большой опасности. Каждый, кто присутствовал, приходился друг другу братом, сестрой или кузеном, так что наши лица походили одно на другое – с мелкими вариациями, как кастрюли из одного набора. Чтобы не искушать друг друга видом своих тел, мы все носили клетчатые рубашки поверх футболок. Наши джинсы ниспадали с бедер, не обтягивая их, наши волосы ниспадали, разделенные на прямой пробор, словом, мы сами ниспадали, прямо как вода по ладоням Иисуса. Мы говорили не «молоко», а «мылако», не «мостаччоли», а «мстачоле», мастерски умели приходить в восторг и держались друг за дружку.

– Дьявол иногда кроется в совершенстве, – говорил пророк, перенося вес на одну ногу, прямо как телевизионный проповедник.

Я называла его пророком, потому что он всем своим видом вызывал у меня ассоциации с Ветхим Заветом. У него был выдающийся профиль, и казалось, будто орел веры описывает величественные круги по его скулам и лбу. Взгляд голубых глаз часто оставался неподвижен и излучал фанатичное звездное сияние. Вполне вероятно, он вырос в городе, где никто и никогда не танцевал. Было в нем что-то грандиозное и в то же время простое, как деревянная церковь, и еще что-то змеиное. Мы слышали историю о том, как в дом к Билли вломился грабитель, а Билли усадил его перед собой и свидетельствовал перед ним об Иисусе до тех пор, пока грабитель не заплакал. Он вышел из его дома прощенным и свободным, как Благоразумный разбойник, парящий над миром по правую руку от распятого Христа.

– Дьявол может скрываться в идеальной симметрии, – продолжал он.

Я переглянулась со своей подругой Анжелой, которая в этот момент рисовала на своей джинсовой штанине черными чернилами что-то совершенно нехристианское. Она слушала такую музыку, в которой люди не пели, а орали, но все равно была верна Господу.

– Вообще не понимаю, о чем он говорит, – прошептала она. Мы любили Билли, но иногда нам казалось, что он явился с другой планеты.

Как только он закончил просвещать нас на тему того, насколько симметричные лица соблазнительны для дьявола, он попросил всех поприветствовать главного оратора. Я собралась с духом. Никогда нельзя было с точностью предугадать, хороший оратор придет или так себе. Лучшей, безусловно, оставалась женщина, носившая хвостик не сзади, а сбоку. Помню, как она, захлебываясь слезами, поведала нам о том, как взяла подушку с надписью «МОЯ МАМА» и забила ее до символической смерти бейсбольной битой. Ее сын-подросток, сидевший в нашем кругу, крутил в пальцах медиатор, пока она говорила, и его золотисто-кукурузные волосы раскачивались взад-вперед. В тот раз на собрании была и наша школьная директриса; она расплакалась и призналась, что в то утро отвесила своей дочке крепкую пощечину. А когда раскаялась и упала на колени, чтобы замолить свой грех, увидела густой до черноты алый свет и поняла, что Бог перенес ее в свою горячую аорту, даруя прощение. Ее дочь-подросток, само воплощение анонимности в каждой линии и каждом изгибе, сидела среди нас, скрестив ножницы своих ног, длинных, как у спасательницы Малибу. Какое счастье, что мой отец всей душой ненавидел одобрительные аплодисменты. Это означало, что он никогда не придет на собрание, чтобы рассказать обо мне.