Читаем Святой папочка полностью

Это неожиданно, но нас так просто не испугать. Быть может, нам встретились огромные тайные мозги, размазанные по скалам то тут, то там и сияющие зелеными идеями. Ведь в природе есть мозги. Конечно, есть, и время от времени они думают за нас. Мы карабкаемся почти так же проворно и ловко, как дети. Мертвые кораллы отпечатываются розовым на наших ладонях и ступнях. Они распускаются большими серыми веерами, скромными однокамерными росточками. Каждый из них символизирует вдох. Я пытаюсь понять, как можно описать эту живую черноту, мох и нефрит подводного рифа, похожего на спину гигантской морской черепахи. Будь у меня побольше опыта, я бы написала целую историю, описывая в ней лишь палитру самых невероятных цветов: голубой-голубой, голубой-преголубой, розовый и бронзово-телесный, с лимонными завихрениями и с глубоким богатым затемнением в черноту, из которой потом льется белое лунное молоко.

– Смотрите, там краб! – восклицает девушка, и правда, клешня краба высовывается из воды и тычет в нашу сторону, яркая, как рубин. Девушка показывает нам колючих фиолетовых ежей и рыб в тигрово-желтую полоску и рассказывает, что раньше тут, говорят, видели скатов.

– Дайте руку, – говорит она и помогает мне подобраться поближе. Кожа у нее гладкая, крепкая, немного пористая. Я сразу вижу, что она принадлежит к племени Заинтересованных людей. У таких людей неловкость рушится под напором фактов, которые нужно выяснить.

– Откуда вы? – спрашивает она. Солнечный свет откровенно вылизывает ее лицо. На этот вопрос я не могла ответить всю неделю.

Пляжи усыпаны золотистыми дублонами девушек, которые только и делают, что днями напролет переворачиваются со спины на живот. Моя мать называет таких людей «солнцепоклонниками», и я всегда воспринимала эти слова буквально и до глубокой старости верила, что религия поклонения солнцу все еще жива. Моя мать стоит среди них на коленях в своем цветастом купальнике и фотографирует море – без конца, снимок за снимком. В такие минуты она хочет лишь, чтобы ей никто не мешал и позволил уже наконец сделать тысячу снимков прекрасного пейзажа и под конец еще один – финальный аккорд счастья – голая задница ее ребенка.

– Моя мать тоже там, – говорит девочка, неопределенно махнув рукой в сторону окруженного соснами пляжа, с таким видом, словно это земля – нечто переменчивое и непостоянное, а вовсе не море. Мне хочется спросить ее, почему она не загорает на пляже, но я ведь тоже не загораю. Я тоже обретаюсь среди камней и того, что однажды станет камнем, блуждаю в бессмысленном жидком центре минуты, зависшей в дуновении ветерка между мгновенным и постоянным, среди чаек, раскаленных камней и перьев, которые однажды превратятся в окаменелость.

Девочка стоит очень прямо, на самой вершине островка, и оглядывает мир с удовлетворением первооткрывателя, человека, который услышал, как вкусно щелкнул правильно подобранный ключ в замке, увидел, как последний пазл идеально встал в головоломку. Она стоит и бесстрашно беседует с самим солнечным светом. Наклоняет к нему ухо, и на свету оно кажется прозрачным. Наклоняется к воде, чтобы разглядеть какую-то блестящую серебристую штуку, а я молча наблюдаю за ней. Часть того, что нам предстоит узнать в этой жизни – кем бы я была, если бы не боялась? Что причинило мне боль, и кем бы я была, если бы этого не произошло?

Джейсон стоит рядом со мной, моргает, и я вижу, как искусственный хрусталик в его левом глазу искрится, как русалочья чешуя – точка соприкосновения видимого и невидимого миров. Я ныряю в разноцветную воду, то холодную, то теплую, и плаваю на спине, пока не перестаю чувствовать, где заканчивается мое тело и начинается море. Когда солнце светит вот так, в лицо, кажется, будто оно хочет что-то сказать. Найди свободное течение, и оно позволит вам поговорить.

Мы задумали еще один пикник на пляже – фирменный махи-махи [61] с кинзой, жареная свинина с карамелизованным луком и креветки со свежими пухлыми булочками – и начинаем расставлять еду на столике под тонкоигольчатыми соснами.

– Хочешь ананасового сока? – спрашиваю я маму, доставая из сумки бутылку.

Она бросает на меня проницательный взгляд монарха, чей дегустатор только что умер от яда.

– Триша. Когда вы с братьями и сестрами сидели на очищающей диете и ели ананасы, вы постоянно мочились в постель, – она делает паузу. – Я и сама тогда почти описалась.

Она листает в памяти фотоаппарата сделанные ею снимки, на которых мы с Джейсоном исследуем коралловый остров. Их, по маминым подсчетам, получилось примерно двести штук.

– Вот ОТЛИЧНАЯ! – взволнованно говорит она, показывая фотографию, изображающую нас сзади. Мне кажется, она с таким же успехом могла быть сделана во время обзорного круиза с китами – так яростно мой «хвост» бьет по воде. А прямо передо мной из воды торчит бирюзовая, как сами Небеса, задница той девочки.