Читаем Священная кровь полностью

Старухи дома нет. Ребятишки убежали на улицу. Где-то звонко чирикают воробьи. Унсин, склоняясь над ичигом, слушает безрадостную песню, со скрипом пропускает меж пальцев липкую, навощенную дратву. Когда она училась шить, этот сухой звук раздражал ее. Но сейчас она уже не замечает ни скрипа, ни неприятной липкости дратвы.

Закончив заданный урок, Унсин выпрямилась, встала с табуретки, взглянула на крыши соседских хибарок. С наступлением весны там часто показывались соседские девушки. Украсив листьями тала косички на лбу, они переходили с крыши на крышу, часто усаживались на мазанке Шакира-ата, болтали и перебрасывались шутками с «девушкой-сапожником». На этот раз на крышах никого не было. Унсин долго бродила по двору, терзаясь одиночеством.

Возвратилась старуха. Заметив, что сегодня Унсин печальнее, чем всегда, тетушка Кумри посоветовала ей пройтись, рассеяться. Девушка накинула паранджу, но пошла не к соседям — к Гульнар, поделиться горем.

Миновав длинный крытый проход в правой, мужской, половине двора Мирзы-Каримбая, Унсин заглянула через калитку в ичкари. Через открытые настежь окна комнаты напротив доносились смех и громкие возгласы: там за веселой беседой сидели жены Хакима и Салима-байбачи с какими-то разодетыми молодыми женщинами. На террасе и в комнате Гульнар было тихо. Присмотревшись, Унсин увидела через окно Гульнар и быстро прошла через двор.

Молодая женщина встретила Унсин на терраске. Без слов, с глазами, сиявшими искренней радостью, она долго обнимала девушку. А в комнате ласково пожурила Унсин:

— Знаете, как я здесь одинока. Близко живете, а не наведаетесь. Сама сходила бы к вам, да не могу. Порог переступить не имею права…

Не желая обидеть Гульнар, девушка не стала говорить, что не любит этот дом, а сослалась на занятость: старуха уходила на несколько дней и не на кого было оставить ребят.

Молодая женщина расстелила у окна одеяла, усадила девушку рядом с собой. Унсин заметила, что она выглядела еще печальнее, чем прежде, и решила было не упоминать о судьбе брата. Но Гульнар, как всегда, первая заговорила о Юлчи.

Неожиданно на терраске послышались чьи-то шаги, в сенях показалась жена Салима-байбачи — Шарафат. Не заходя в комнату, она притворно-ласковым тоном, жеманно растягивая слова, позвала:

— Гульнар-ай, идемте же, гости обидятся. Они ведь только ради вас пришли. Это жены почтенных, уважаемых людей, а вы будто пренебрегаете…

Гульнар поднялась и, сделав несколько шагов к Шарафат, мягко ответила:

— Я уже виделась с ними. Вам и без меня там весело. А у меня, видите, тоже гостья.

— Все это только отговорки. Подумаешь — важная гостья! Ха-ха-ха… Вы все-таки зайдите, Гульнар. А Унсин пусть пока займется чем-нибудь, поработает немного.

Шарафат помолчала. Потом, насмешливо посматривая то на Гульнар, то на Унсин, спросила:

— Унсин, есть ли известия о твоем буяне-брате? Беспутный… Как он смел задевать русских чиновников! Бедняк, неимущий, волочил бы себе свои рваные чарики и сидел смирно. А теперь сгниет в тюрьме. Так ему и надо!..

Унсин сидела, понурившись.

Гульнар вернулась к окну, опустилась рядом с ней.

— Не горюйте, Унсин. Когда брат ваш освободится, вы придете и пристыдите потом тетю Шарафат…

Слова молодой женщины придали девушке смелости. Она подняла голову и открыто посмотрела в глаза Шарафат:

— Тетя, брат мой сидит не за то, что взял чужое или ограбил кого. Он хоть и бедняк, а унижаться не умеет. Его посадили за правду, за смелость…

— Тоже герой! — скривила губы Шарафат. — А ты хоть и кишлачная, а порядочная хвастунья…

Надменно вскинув голову, Шарафат вышла.

Гульнар с облегчением вздохнула.

— Видали? — она взглянула на Унсин, словно хотела сказать: «Как тяжело мне жить в этом доме, среди этих людей!»

— Да, трудно, — разгадав ее мысли, подтвердила Унсин.

Гульнар расстелила скатерть с угощениями, потом вышла во двор, принесла чайник чаю. Ей не хотелось ни есть, ни пить, но ради гостьи она отведала то того, то другого, настойчиво угощая девушку. Унсин, однако, выпила только пиалу чая и свернула скатерть.

Взглянув через окно во двор, Гульнар подсела ближе к Унсин.

— Унсин-ай, — заговорила она тихо, — я давно думала посоветоваться с вами об одном деле…

Унсин внимательно взглянула на Гульнар. Молодая женщина продолжала:

— В наше время кто богат, того только и слушают. Знаете, если бы в то дело вмешался кто-нибудь из баев, вашего брата можно было бы легко освободить. Что, если вам повидаться с Хакимом-ака и попросить его? Расскажите ему, что Юлчи арестован из-за пустяка, что вы остались одна на чужой стороне… Может, он и сжалится над вами… Попросит русских чиновников… Я думала-думала и, кроме этого, ничего не могла придумать. Как бы там ни было, они все-таки родня вам. Хаким-байбача, видать, не такой, как его отец и младший брат. Может, и смилуется. Только… — взволнованная, Гульнар перевела дыхание, — я боюсь, не будет ли в обиде на нас Юлчи-ака, когда узнает. Он их всех не любит. Но другого выхода нет. А нам — лишь бы его освободить!.. Хаким-байбача сейчас в отъезде. Вот он приедет…