Читаем Светочи Чехии полностью

И королева принялась расспрашивать его, желая знать все подробности этого печального события.

Увлеченный своей ненавистью к Бранкассису, Вок описал, не стесняясь, главнейшие злодеяние кардинала, начиная с ночного покушения в Праге и кончая отравлением в Костнице.

– Господи! И такой-то негодяй облечен еще в сан кардинала! Молодая, прекрасная, добродетельная женщина – и погибла! Бедная, несчастная Ружена, – сочувственно сказала королева и перекрестилась.

– Да! Вот какие люди осуждают святых, убивают невинных и, при этом, осмеливаются касаться своими, запятнанными злодейством руками таинств, учрежденных Христом; а если истинные христиане протестуют, то их зовут еретиками, – с горечью заметил Вок.

– Вы говорите, конечно, о причащении под обоими видами? Я должна вам признаться, граф, что этот вопрос мучает и смущает мою душу, – вмешалась Елизавета Розенберг.

– Разве возможны колебания между словом Христа и людскими измышлениями, – возмутился Вок.

– Я очень стою за церковные преобразование, но не решаюсь так смело относиться к постановлениям церкви; поддерживаемым и защищаемым, к тому же, людьми высокой науки и добродетели, которых я очень уважаю, несмотря на несходство наших убеждений, – ответила Елизавета и, порывшись в своем мешочке, достала пергамент, развернула его и продолжала: – У меня в руках послание, которое написал мне мистр Маврикий Рвачек, знающий мою склонность к реформам и опасавшийся, чтобы я не впала в „утраквизм”! [72] С позволение ее величества, я прочту то, что он мне пишет.

– Читайте, читайте! Мнение мистра Маврикия заслуживает быть выслушанным, – разрешила королева, державшая себя в этом жгучем вопросе того времени крайне осторожно.

– „Прежде всего, я горячо молюсь за вас”, – прочла пани Розенберг. – „Как ада, бойтесь воспринятия чаши! Райское яблоко тоже, само по себе, было доброе но, как запрещенный плод, – стало отравой. Почитайте предписание церкви и обычаи предков! Я уже разбирал этот вопрос и прилагаю при сем мое писание, одобренное папой и императором и с которым надо согласоваться! Верьте, что причащение чашей – равносильно изгнанию из рая, как была изгнана Ева, и будьте уверены, что это новое установление внушено было людям сатаной. Даже то, что – не грех, грехом становится, как скоро это воспрещено. Оставайтесь же послушной и не будьте Евой; поймите то, что я пишу: лучше умереть, чем приобщиться из чаши”. – Вот главнейшие выдержки из письма. Не правда ли, что они могут вполне смутить совесть верующего, – закончила пани Розенберг.

– Правда! А так как покойный мистр Ян никогда не предписывал мне ослушание церкви, то я и буду следовать ее учению, не принимая участие в новом порядке вещей, – сказала взволнованная разговором София.

В этот миг два пажа подняли портьеру и возвестили приближение короля.

Вошедший Вацлав приветливо поздоровался с дамами.

– Ага! Вот и ты, наконец, – сказал он, дружески протягивая графу руку. – Как же, однако, ты побледнел и исхудал! Что они с тобой проделывали там, в Костнице, что ты вернулся ко мне чуть живым?

– Граф только что сообщил нам такие ужасные вещи, которые вполне объясняют происшедшую в нем перемену, – вскричала королева.

По желанию Вацлава, Вок повторил свое описание смерти жены, вызвавшее взрыв негодования в короле, который принялся затем расспрашивать графа о разных подробностях кончины Гуса и вероятном исходе суда над Иеронимом.

Геройская стойкость мученика и явная несправедливость, проявленная собором относительно него, возмутили короля.

– Бедный, бедный отец Ян; его участь меня глубоко огорчает. Если я иногда и сердился на него за все случившиеся по его вине неприятности, то теперь охотно все ему прощаю. Дорого же он заплатил за свою излишнюю любовь к родине: немцы не простили ему дела о голосах и декрета, изданного мной по проискам чехов. Но со стороны Сигизмунда – изменить данному слову и, невзирая на собственную охранную грамоту, допустить сожжение мистра Яна – это гнусное предательство!

– Король Сигизмунд частенько забывает, что он ближайший наследник короны чешской, – ядовито заметил Вок.

Король поднял палец.

– Придержи язык, Вок, – ты говоришь о моем брате! Если я обвиняю его и собор за Гуса, то относительно Иеронима вполне оправдываю! Духовенство, разумеется, – негодяи, но и Иероним – опасный крикун, который сеял смуту и открыто хвастался своим отступничеством, говоря, что предпочитает проклятых „схизматиков” истинным христианам. Пусть его сожгут, он вполне этого заслужил!

Вок густо покраснел.

– Государь! Иероним – не вероотступник потому только, что считает „схизматиков”, подобно нам, христианами. Впрочем, богословие меня не касается; но я всегда буду защищать в нем доброго чеха, который свято исполнял свой долг, восставая, где только мог, против наглости немцев и того разврата, которым они заразили нашу землю.

– Ого! По части наглости чехам не придется ни в чем упрекать немцев! После смерти Гуса они, словно бешеные собаки, на все скалят зубы. Иногда они, право, становятся мне поперек горла со своими вечными протестами, дерзостями и спорами!