Читаем Светлый праздник полностью

Весть была настолько неожиданна и велика, что обыкновенное, пошлое слово никто не хотел произнести, а подходящих к великой минуте слов еще ни у кого не находилось. Требовалось некоторое время, чтобы мужики что-нибудь поняли и заговорили…

Но уже на другой день на рассвете многие очувствовались.

В сердце проникла великая радость, как будто солнце заглянуло в мрачный погреб, куда до сегодня ни один луч не заглядывал. Еще хорошенько не рассвело, как уже вся деревня поднялась на ноги. Трубы задымили, ворота раскрылись, и люди высыпали на улицу; но нигде не слышно было шумных голосов. Встречаясь, мужики смотрели друг другу в глаза, улыбались и разговаривали о погоде.

— Вот какое бог послал тепло!..

— Тепло!

— Должно, на святую вёдро будет…

— Да, конешно, ежели вёдро, то уж холодов не будет…

Говорили это, а сами чувствовали совсем другое, что-то необыкновенно радостное.

Только мало-помалу стали на деревне заговаривать о будущем. Но при этом никто не знал, что такое воля, какие есть у человека права, что ему нужно и что дано волей. Прошедшая крепостная жизнь не могла научить их свободе, а времени для раздумывания мужикам не было дано. Ходили между ними разные слухи раньше, но они плохо им верили. Господ призывали обдумывать волю, а мужиков нет. Господа заранее знали, что требовать, а мужики не знали. Господа вперед решили, как воспользоваться волей, а мужики не решили. Для них воля явилась неожиданно, без их участия, помимо их мыслей, и с ней у них не соединялось никакого смысла, кроме какого-то смутного счастия.

Наконец они стали разговаривать, причем оказалось, что, во-первых, у них не было никакого представления о новой жизни, а во-вторых, разговоры их вышли такими, что лучше бы уж молчали они! Это было в конце святой.

Возле одного дома случайно сошлось много народу; незаметно возник вопрос, какая теперь будет жизнь. Никто ничего не знал и не понимал. Позвали солдата Ершова, который раньше пускал слухи о воле, когда о ней еще никто не думал, и который считался человеком "с башкой", тем более что он был под Севастополем. Призвали его и стали расспрашивать.

— Ну, как?.. в каком роде? — спрашивали его.

— Да как вам сказать, братцы… Одно слово — воля! — отвечал он.

— Воля-то воля, да в каком она смысле?

— В смысле-то в каком? Конешно, в вольном. Например, что хочешь, то и делай. Ежели захочешь ехать куда — ступай, а не захочешь — сиди…[2] Девку замуж вздумаешь выдать — выдавай. Одно слово — все,

— Девку-то можно же выдавать?..

— Да как же! Чудаки вы, право! Конешно, все можно, ни к кому ты не касаешься больше.

— Ну, а барин куда же?

— Этого я сказать не могу — куда, но, должно быть, жалованье ему будут выдавать.

— А мы теперь куда же отойдем?

— К себе. Чудаки, право!..

От этого ответа все засмеялись.

— Кто же нас будет наблюдать? Какое начальство теперь будет над нами? — продолжали спрашивать мужики.

— Да мало ли какое! Всякое. Без начальства не останемся.

Все опять засмеялись. Но Ершов был смущен и сконфужен, потому что относительно этого предмета он и сам ничего не понимал. Его ответами, впрочем, мужики вполне удовлетворились.

— Теперь скажи нам, как насчет того, чтоб пороть! Будут?..

— Пороть — я не знаю. А так, ежели подумать хорошенько, то без этого дело не обойдется, потому что никак нельзя.

— Без порки-то?

— Видите ли, оно как надо понимать: ежели который, скажем, мужик забалуется — так что же с ним делать? Ведь поучить беспременно следует?

— Известно, следует, ежели который… ну, а всех прочих-то?

— Тех драть не станут. Для этого и будет начальство приставлено, которое и станет рассуждать, кому сколько. Вот в чем штука-то вся!

Мужики остались довольны словами Ершова.

— Еще скажи ты нам, служба, вот об каком деле. Ежели я, примерно сказать, что заработаю, так ведь это уж мое кровное?

— Конешно, твое! Чудаки вы, право!..

Как ни были смутны понятия мужиков о свершившемся в их жизни перевороте, но самое это слово "воля" действовало одухотворяющим образом на их темную мысль, спавшую в продолжение сотен лет. Мало-помалу они стали оживать и вести веселые, хотя и неумные, разговоры. Началась весна; деревья расцвели, поля зазеленели; природа воскресла.

Первые весенние работы исполнены были в деревне быстро и весело; люди как будто играли во время работы. Случилось так, что с барской усадьбы не могло прийти никакой неприятности. Старого барина не было вовсе в это время в России — он где-то за границей жил; молодой барин был в Питере, да он и не вмешивался еще в отцовские дела. В усадьбе жил один управляющий из вольноотпущенных; его мужики ненавидели, но и он скоро уехал, вернее бежал. Несколько мужиков, под веселую руку, предупредили его, чтобы он лучше уходил подобру-поздорову, ежели не хочет получить какой-нибудь неприятности, и управитель не заставил себя долго ждать. Начальство также в это время почему-то не показывалось[3].