Читаем Сверстники полностью

– Мне очень огорчительно, что ты счёл возможным так осрамить меня. Быть может, мать права. Быть может, тебе не следует ходить к Форрестерам.

Джоди ковырял пальцами ног песок.

– Ну и пусть. Я её ненавижу.

– Я просто не знаю, что сказать. Как это тебя угораздило?

– Я её ненавижу, вот и все. Она дразнила меня. Она уродина.

– Видишь ли, сын, нельзя швыряться вещами во всех уродливых женщин, которые встретятся тебе на жизненном пути.

Джоди, нераскаянный, сплюнул в песок.

– Не знаю, что скажет матушка Хутто, – сказал Пенни.

– Ой, па, не говори ей! Ну прошу тебя, не говори.

Пенни хранил зловещее молчание.

– Я буду хорошо вести себя, па.

– И не знаю, получит ли она теперь от тебя шкуру.

– Не отнимай её у меня, па. Я ни в кого больше не буду кидаться, только не говори бабушке Хутто.

– Ладно. На этот раз прощается. Но не дай бог, коли я ещё раз поймаю тебя на чем-нибудь в этом роде. Возьми шкуру.

Джоди воспрял духом. Гроза прошла стороной. Они повернули на север и пошли по тропе, тянувшейся параллельно реке. Вдоль неё стояли цветущие магнолии. Дальше за ними начиналась дорожка, обсаженная олеандрами. Они тоже были в цвету. Над дорожкой перед ними летели кардиналы. Олеандры вели к калитке в белом частоколе. Цветочный сад матушки Хутто был словно яркое лоскутное одеяло, брошенное за частокол. А её маленький белый домик был привязан к тверди земной плетями жимолости и жасмина. Всё тут было дорого и знакомо ему. Джоди побежал по дорожке через сад, через клочок синевы, цветущей перистыми розовато-лиловыми цветами.

– Эгей, бабушка! – крикнул он.

Внутри домика послышались лёгкие шаги, и она показалась на пороге.

– Джоди! Чертёнок!

Он подбежал к ней.

– Не сбей её с ног, сын! – крикнул Пенни.

Она напружилась всей своей маленькой фигуркой. Он тискал её до тех пор, пока она не запищала:

– Джоди, медвежонок ты этакий!

Она рассмеялась, и он откинул голову, чтобы смеяться вместе с ней и видеть при этом её лицо. Оно было розовое и морщинистое. Глаза у неё были чёрные, как плоды голого падуба. Когда она смеялась, они открывались и закрывались, и от них лучиками разбегались морщинки. Джоди обнюхивал её, словно щенок.

– Ух, как вкусно ты пахнешь, бабушка, – сказал он.

– Чего никак не скажешь про нас, – заметил Пенни. – Мы всего-навсего пара грязных бродяг.

– Мы пахнем только охотой, – сказал Джоди. – Оленьей кожей, листьями и всем таким прочим. И ещё п'oтом.

– Чудесный запах, – сказала она.

– Так или иначе, – сказал Пенни, – вот наше оправдание. Свежая оленина.

– И шкура, – сказал Джоди, – тебе на коврик. Она моя. Я его подранил.

Бабушка Хутто всплеснула руками. Их подарки вдруг приобрели величайшую ценность. Джоди казалось, что за её похвалу он мог бы в одиночку справиться хоть с пантерой. Она потрогала мясо и шкуру.

– Не марайте ваши маленькие ручки, – сказал Пенни.

Мужчины тянулись к ней с любезностью, как вода тянется к солнцу. Её живость очаровывала. Молодые уходили от неё воодушевленными. Старики пленялись её серебристыми кудряшками. Что-то неумирающе женственное в ней делало всех мужчин мужественными. Этот её дар приводил в ярость всех женщин. После четырёхлетнего пребывания в её доме матушка Бэкстер вернулась на росчисть с чувством сильнейшей неприязни к ней. Она платила ей тем же.

– Позвольте, я отнесу мясо на кухню, – сказал Пенни. – И ещё я, пожалуй, повешу шкуру на стене в сарае, чтобы она подсохла.

Пенни унёс за дом шкуру и оленину. Им были тут рады, всем троим – отцу, сыну и собаке в боевых шрамах. Джоди чувствовал себя здесь непринужденнее, чем дома, когда он возвращался к собственной матери.

– Спорю на что угодно, ты хочешь купаться.

– В реке?

– Где же ещё, как не в реке. После купанья я дам тебе чистую одежду. Что-нибудь из вещей Оливера.