Читаем Сверхзадача полностью

Как ни ужасен был тот, уже далекий, самый первый шаг, Грон всякий раз к нему возвращался. Казалось странным, но именно та первая минута, когда он, еще не вполне очнувшись от шока, оказался в одном из кресел командного салона «Галатеи», представлялась единственным опорным пунктом, отталкиваясь от которого, можно размышлять. Салон выглядел точно так же, как сейчас, только еще не стало страшно стен. Он увидел лишь склонившихся над ним Мата и Дие, а высоко под потолком вогнутую поверхность полусферы консоциатора. Он уже тогда знал, что это за штука, но никак не мог увязать с присутствием Мата и Дие. Что касается увязок, то и впоследствии у него долго не ладилось это дело. Интересно, именно Мат во многом помогал ему преодолеть трудности. И не только ему, другим тоже, причем весьма оригинальным способом: Мат вовсе не старался ничего объяснить. Все члены экипажа знали, вынуждены были знать, что все мысли, которые отныне являются их собственными, исходят от некоего существа по имени Гилл, несравненно более высокого по уровню интеллекта; но в то же время Мат настоял на том, чтобы каждый из них сохранил свое прежнее имя. Они переступили из одного слоя сознания в другой так, словно пересели из одной зыбкой лодки, качающейся на волнах грозного и глубокого моря, в другую, такую же. Этот переход нес с собой неуверенность, грозил неведомой опасностью, а только что оставленная посудина казалась то бесконечно родной, то надоевшей и отвратительной, то вновь желанной и прекрасной.

Один только Мат был другим, чем они все. Они могли бы догадаться об этом сразу, начиная с первой минуты, никто из них ни разу не слышал от него окрика, он никого не подгонял. Между тем Мата ни в малейшей степени не интересовало, что они о нем думают. После Грона последним под колпак консоциатора положили Арро, на нем и завершилось преобразование бывших рыбаков. «Преобразование» — именно так называл эту операцию Мат, чему они, наследники каждый своей части разума Гилла, искренне удивились. Прошло несколько дней, и Арро ощутил в себе достаточно сил, чтобы восстать против деспотической воли Мата. Никто толком не знал, как это произошло, поскольку у Арро не хватило ума сделать это в присутствии свидетелей. А может быть, сам Мат устроил так, чтобы взрыв произошел с глазу на глаз. Во всяком случае, Арро потерпел поражение в первый раз в жизни. «Наверное, и в последний», думалось Грону. Мат нещадно избил Арро, и тот три дня не показывался из своей спальни. Очевидно, между ними произошло не только это. Грон вдруг почувствовал, что на этот раз ожидание Дие он заполнит не только беспредметной умственной гимнастикой. В самом деле, именно тогда Нуа вдруг заявила, что не желает больше ради удобства Арро спать на полу. Мат ограничился коротким замечанием, что если есть свободная кабина, а она была, то он не вправе препятствовать кому-либо ее занять. Подобная уступчивость была несколько необычной для человека, который каждую минуту бодрствования членов экипажа подчинял без остатка своей воле. Впрочем, даже не себе, а выполнению задачи. Сверхзадачи…

Грон невольно вздрогнул. Стоило о ней подумать, как все остальное бесследно исчезало; стоило отбросить ее, и исчезал он сам. Он хочет ее перепрыгнуть, но падает, словно зацепившись за туго натянутую веревку; впрочем, это больше похоже на рыбачью сеть, поплавки которой уже замкнулись в круг на гладком зеркале воды. И вырваться из нее невозможно. Более года они верно служили ей, этой сверхзадаче, там, на поляне, посреди чужого и угрюмого леса, куда привезли их на ракетоплане два несчастных полудиких на вид человека. А если иногда и возникало желание тем же способом возвратиться на милый сердцу берег лагуны, то не смели о ней заикаться… Грон продолжал размышлять. Что-то очень важное он хотел продумать, но его подавила сверхзадача. Но что? Кажется, он уловил какую-то взаимосвязь, но какую? «Если каждый раз сверхзадача будет заслонять все на свете, мы все сделаемся идиотами, — подумал он со злостью. — Ненавижу! Нет, нет, об этом нельзя даже думать».

Грон взглянул на часы. Дие ушла на кухню уже более двадцати минут назад. Теперь она может вернуться каждую секунду. Счастливый, он глубоко вздохнул. В прошлой, навсегда и безвозвратно ушедшей жизни он только любил Дие. Теперь он восхищался ею и завидовал одновременно. Ведь все, что произошло с ними, было для нее так естественно. Дие не прошла той бесчеловечно строгой школы у Мата, как четверо мужчин, и все-таки — он часто чувствует это — она лучше них знает, в чем суть дела. Дие единственная из всех, кто отваживается иногда спорить с Матом, и Мат с улыбкой это терпит. А улыбка на губах Мата редкое явление. Но Дие это мало заботит; когда-то она рта не раскрывала в лодке, а теперь атакует Мата, трещит как сорока, и Мат улыбается…