Читаем Сверхзадача полностью

Гилл заговорил негромко и спокойно, старательно избегая малейших проявлений радости или душевного подъема. Пусть его собеседник, бронзовотелый герой, увидит: да, это он, волосатая обезьяна, является автором и исполнителем всего, что здесь произошло! Речь лилась плавно, в той легкой иронической манере, в которой он, первый ассистент и правая рука Бенса, бывало, одинаково клал на лопатки престарелых мудрецов и юных ниспровергателей основ. В считанные минуты обезоруживал их длиннейшими и округлыми оборотами речи, нанизываемыми с неповторимым изяществом. Первую фразу они еще понимали, над второй задумывались, а пока разгадывали ее смысл, он произносил уже пятую или шестую. Этот умник тоже выдержит недолго… Но серые глаза по-прежнему смотрели на него с интересом, а вежливая улыбка по-прежнему выражала равнодушие. Гилл ускорил темп своей словесной вязи, насколько мог, но в конце концов понял, что старается напрасно. Нечего строить из себя дурака. Его противник знает столько же и так же хорошо, как он сам. Если не лучше… И как эта очевидная истина сразу не пришла ему в голову?

— Кстати, как тебя зовут? — вдруг спросил Гилл, полностью выпадая из своей роли.

Любезная улыбка стала еще любезнее. Блеснув рядом ослепительно белых зубов, он произнес:

— Меня зовут Мат. — Сделав паузу, он повторил еще два раза: — Мат, М-а-ат! — Очевидно, для большей ясности. Это прозвучало оскорбительно, хотя Мат вовсе не имел намерения обижать косматого собеседника. Продолжай, пожалуйста. Все, что ты говоришь, очень интересно.

Гилл потерял всякую охоту взять верх; напротив, ему хотелось лишь быть понятым, как-то сблизиться с собеседником. «В конце концов, мы одинаковы, как два близнеца, — думал Гилл. — Человек беседует с самим собой; редкий случай, и хотя попахивает сумасшедшинкой, не без приятности». Мат сделался для него как бы младшим братом, любимым и близким. Захотелось отдать ему все, чем он, Гилл, по воле случая оказался богаче, проживая здесь, в «Галатее», в обличье Юму. Затем внезапно вспомнил о фазе регрессии и с тревогой поинтересовался, как Мат себя чувствует.

— Регрессии у меня не будет, — успокоил его собеседник.

— Не будет? Как это не будет? Почему?

Теперь настала очередь Мата разъяснить кое-что своему наставнику.

— Мы ошиблись, считая, что регрессивная фаза как-то связана с типом психики трансплантируемой личности. Все зависит от объекта, на который она переносится.

У Гилла уже вертелась на кончике языка фраза: «Это мне тоже было известно, но все же…» Он удержался и промолчал. Мату, пожалуй, можно об этом не знать. Но тот, разумеется, угадал.

— Почему это тебя беспокоит? — Улыбка его стала чуть-чуть сочувственной. — Тебе не удалось ее избежать?

— Удалось, отчего же. Но предусмотрительность никогда не мешает, верно? Мой долг велит мне позаботиться, чтобы ты… чтобы у тебя…

В салоне было прохладно, но Гилл почувствовал, как у него выступает пот по всему телу.

— Оставим это, Мат. Во всяком случае, прошу тебя, если почувствуешь себя плохо, сразу скажи… Итак, на чем я остановился? — Он продолжал, продолжал, как человек, несущий на плечах тяжелый камень по дороге, которой не видно конца, а камень все тяжелее. Гилл рассказал о всех своих сомнениях и неудачах, о Сиде, о двух Максимах, об Эдди, о геликоптере и гибели Эора и Рэ; наконец, о том, как они обнаружили деревушку рыбаков на берегу океана, как доставили их сюда на ракетоплане «Восп».

Последняя фраза Мата все еще звучала у него в ушах: «Теперь мне будет лучше. Я здесь с вами». Правда ли это? Во всяком случае, в нее надо верить, иначе все теряет смысл. Гилл злился на себя. Ведь его постоянные сомнения и напряженность ненамного лучше, чем безотчетный страх Сида. Гм… Однако его уважаемый двойник довольно-таки бестактный тип. Теперь, пожалуй, его очередь излить душу. «Должен же он понимать, что, несмотря на неказистость Юму, я тут старший. Нет, так совсем уж глупо. Старший по рангу, я хотел сказать. А он только слушает и таращит глаза. Хорошо еще, что перестал улыбаться этой идиотской улыбкой. Уж не наступила ли регрессия? Так ему и надо, пусть я окажусь мерзавцем, пусть! Ведь когда он сидит вот так и, наморщив лоб, смотрит на меня, как на пустое место, это уже не я, не моя копия, а кто-то другой, совсем другой. Я знаю даже, кто именно! Страшно сказать, но эти глаза, губы, выражение лица, самоуверенность, надменное, уничтожающее молчание… Это же Норман, вылитый Норман!»

Гилл вскочил и, прихрамывая, заходил из угла в угол. Идиот! Просто у тебя сдали нервы. Полет на ракетоплане, штучки Сида, акробатический этюд на канате, опущенном в лодку, этюд, который пришлось повторить семь раз… Пожалуй, это слишком много даже для такого невозмутимого атлета, который сидит сейчас напротив тебя.

Мат с любопытством следил за ним взглядом.

— Почему ты хромаешь? Вывихнул ногу, пока вез нашу компанию?

— Пустяки, это у меня с детства. Когда-то был перелом, но сейчас не мешает. Более того, хромоте я обязан своим присутствием здесь, на «Галатее».

— Об этом ты не рассказывал!