Читаем Свента полностью

– Брошу курить, обязательно. Я и со старцем советовалась. Православный человек ведь не может курить, да? Я в паломничестве не курю, а возвращаюсь – и всё по новой, тут же на нервах всё. Я на складе работаю, у меня ответственность. Вам, доктор, если нужны будут еще степлера, папки, фломастеры, у нас добра этого – завались.

Завскладом смеется, она принесла огромную сумку, наполненную канцтоварами. “Приобретайте друзей богатством неправедным”, – из евангельских заповедей эта усвоена лучше всего.

Наконец, Настя, девочка тринадцати лет с задержкой развития. Медсестра берет у нее на анализ кровь, спрашивает, чтобы отвлечь девочку:

– А по знаку зодиака ты кто?

– Никто, – отвечает та, – у меня нет знака зодиака. Я православная.

Ответ девочки обескураживает медсестру: и она православная, но у нее свой знак зодиака есть.

В реанимацию могут заходить все, священники не исключение. Иногда их просят прийти к больным, находящимся при смерти, – пособоровать, причастить.

– А есть надежда, что она вообще выживет? – спрашивает молодой священник: соборование – трудоемкое дело, и ради чего? Тяжелый инсульт, искусственная вентиляция легких, несколько суток уже без сознания. А чудеса – кто в них верит? – разве что родственники.

Другой священник попробовал отговорить нескольких женщин делать аборт. Явился в гинекологию, выступил – ярко, художественно, но женщины вместо того, чтобы слушать, стали галдеть: одной будущего ребенка кормить нечем, сидит без работы, другая – без мужа, третья скитается по чужим углам. “Раньше думать надо было”, – сказал он женщинам и ушел.

У самих приходских священников мало свободы – меньше даже, чем у врачей. Не все, слава Богу, но как-то они быстро сделались частью системы: школа – армия – больница – тюрьма. От церкви многого ждали, пока она находилась под гнетом, да и потом, в девяностые, но по-настоящему она научила людей лишь тому, чего нельзя потреблять в пост.

Много тоски по прошлому, даже не своему. С пациентами о политике лучше не говорить, но кажется, что если у женщины необычный митральный клапан, то и сама она человек интересный. Наталья, тридцати шести лет, летчик-любитель и журналист, скучает по СССР:

– Это сила была.

Ну вот, ничего интересного, да и не жила она толком в СССР – комсомольцы, однако, воспроизводятся сами, безо всякой организации. И тут же старушка – в ответ на вопрос, почему она не принимает лекарств:

– А кому мы нужны? Вот раньше…

Понятно. Раньше – государство заботилось. У обеих ощущение сиротства, хотя у первой живы родители. Старушку легче понять – живется ей одиноко, и все равно ее британская сверстница вряд ли бы апеллировала к тому, что Ее Величеству дела нет, какой у нее, у старушки, пульс.

Ностальгия по СССР сделалась общим местом – все нас боялись, и было много хорошего: бесплатное (что это значит?) здравоохранение, огромные тиражи литературных журналов, Союзмультфильм. Вышедшие из Египта евреи тоже тепло вспоминали неволю: и “котлы с мясом”, и “рыбу, которую ели в Египте даром, дыни и огурцы”, а может быть, и египетскую медицину, и – кто знает? – образование.

“В сиротские пелеринки / Облаченные отродясь – / Перестаньте справлять поминки / По Эдему, в котором вас / Не было”, – дачу Цветаевых советская власть сровняла с землей, там теперь танцплощадка того самого дома отдыха, где зарыбленный пруд и так неласковы к отдыхающим. Напротив больницы – музей: из вещей Цветаевой только зеркало, в котором, возможно, она отражалась. В завершение экскурсии девушка высоким голосом декламирует “Моим стихам” и объявляет, что их черед наконец настал.

Настоящих фанатиков мало. Вот, однако, один из них: в тридцать восьмом расстреляли отца, и сам успел посидеть – протестовал против ввода советских войск в Венгрию, Хрущев его вскоре выпустил (Хрущева он ненавидит). Теперь, в свои восемьдесят с небольшим (ровесник матери, он помнит ее здешнюю учительницу английского языка Маргариту Яковлевну Рабинович: “Она ведь была репрессирована”, с этого начался разговор) преподает философию, религиоведение, обществознание в московском вузе, а тут, в отделении, проповедует сталинизм.

А как же отец?

– Да, перегибы были… Но, между прочим, и Черчилль ведь отмечал… – заграничный успех сталинистами тоже ценится.

Профессор ничем не рискует, иное дело трезвый спокойный К., инженер из Московской области.

К. требуются антикоагулянты (средства, которые препятствуют образованию тромбов) – риск в его случае очень высок. Два варианта – дешевый и дорогой, и оба ему не подходят: дешевый требует частых анализов, их не делают в его поликлинике, а дорогой – почти четырех тысяч в месяц, которых нет.

– Раньше мы зарабатывали, теперь перестали. Кризис. Плата за Крым.

Очень ясное понимание.

– И что, мы готовы платить?

– Да, – отвечает К. неожиданно, – мы готовы.

– А что делать тем, кто платить не готов?

Пожимает плечами:

– Ложиться и умирать.