Читаем Свента полностью

Мы снова в проигрыше – уезжать или оставаться? Считай мы себя благодетелями рода человеческого, надо было б стоять до конца, чтобы после нашими именами назвали улицы, а так – мы свободны в решениях, мы всего лишь врачи, нам хотелось создать для себя условия работы получше, и почти вышло. Мы бредем сочинять письмо, удивляемся, что нет ответа на старое, и говорим себе, что квант времени в провинциальной России – неделя. Какое-то совсем большое начальство поможет нам.

“С появлением того и сего, – пишем мы, – общая смертность в больнице снизилась вдвое, а от инфаркта миокарда – в шесть раз”, – правда, хоть и навязло в зубах. Чем-то мы будем хвастаться через год, когда больные станут многочисленнее и тяжелее? А пока что, на время заварушки, они почти перестали болеть. Те же, кто есть, в свежеотремонтиро-ванном помещении выглядят некстати: “Война пачкает мундиры и нарушает строй”. Нужны усилия, чтобы сделать людей уместными в этом великолепии плитки, ровных стен, широких светлых окон. У Коллеги кое-какая работа есть, а для меня наши два кабинета – Большой кардиологический и Малый – это телефонные разговоры и писание челобитных.

Поступает пожилая женщина с приступом аритмии неопределенной давности, не меньше недели. Надо залезть ей датчиком в пищевод, посмотреть, нет ли в сердце тромбов, дать наркоз, стукнуть током – восстановить сердечный ритм. Все это за последний год мы проделывали десятки раз и с большой охотой. А сегодня – как работать, когда новая главврачиха будет рада любой неудаче? Хорошо бы ритм восстановился сам, пока мы возимся с аппаратом, – и тут – раз, это случается – синусовый ритм. “Видите, до Кого-то удалось достучаться”. – “Не кощунствуйте”, – просит Коллега. Да, виноват. Мы очень устали – не самая большая цена за самостоятельность, но это почти все, что мы готовы заплатить.

Мы выходим из больницы и вдруг отмечаем, что в униженном состоянии лучше вписываемся в пейзаж, и уровень страха меньше. Да и куда ехать? В Тутаев, в Киржач, в Болдино? Всюду, конечно, одно и то же. Понятно, почему у нас такая дрянная жизнь и такая хорошая литература.

Ну, ничего, ничего, все будет, кое-кому мы нужны: это город не только чиновников и их конфиденток, но также опрятных старушек, их внучек и внуков, город Рихтера, Заболоцкого, моего прадеда М. М. Мелентьева, толстой мнительной тетки из хозяйственного магазина, симпатичной учительницы с непонятной штукой на аортальном клапане, город художников, тихого верующего алкоголика с пороком сердца, город отца Ильи Шмаина, город Цветаевой.

3.

Так и должно было случиться – вдруг (14 марта) начался страшный сквозняк: комиссия в больницу – десять человек, и тут же – пятнадцать ревизоров в администрацию. Сквозняк сдул со своих мест и Городничего, и даже бедного Председателя. И как бы между прочим явился Некто и зачитал приказ: “Восстановить Главврача”. Пустоту снова загнали в межклеточные промежутки. Она, увы, еще отомстит, но Первая мировая для нас закончена. Ilfaut travailler – надо работать.

В последнем слове перед районными депутатами – оно напечатано в местной газетке – Городничий сказал: “Чужие люди пришли в наш дом и разрушили его… ” Что за дом такой? К нашему приходу в нем и дефибриллятора не было. Здесь мог бы быть дом… “По газону не ходить!” – но газона-то нет, вытоптанная площадка, да и росло ли на ней что-нибудь?

Пустота занялась изящной словесностью. Большая анонимная статья “Отработка геноцида в масштабах района”. Начинается трогательно: “Нас, русских людей, всегда упрекали в том, что мы ради благополучия других народов не щадим живота своего. Таково природное свойство души русского человека, заложенное в нас древними традициями и христианской любовью… ” Вскоре – little wonder — пассаж об инородцах: “Хитроустроенные пришельцы приноровились использовать радушие русского народа для достижения своих низменных и корыстных целей”, – вот главная тема.

Наконец-то. Каково быть евреем в России? – спрашивает меня тетенька из международной еврейской организации, у них одно на уме. Отвечаю: трудно, но законно.