Читаем Свента полностью

– 214-я – вандализм, 282-я – возбуждение национальной вражды, 244-я – надругательство над местами захоронения, – видно, что подготовился. Останавливается: – Александр Яковлевич, ваши родители боролись с фашизмом?

– Да, мать даже орденом Красного Знамени награждена.

– О, – восклицает Грищенко, – часть 2-я! До пяти лет!

Мишуков кривит рот:

– Двушечка. За разжигание – двушечка.

– А у отца вашего нет орденов?

Нет, у Якова Григорьевича орденов не было. Ему послышалось, или Мишуков в самом деле пробормотал: “Первый Ташкентский фронт”? Что ж, адвокат так и должен вести себя, провоцировать, возбуждать к себе неприязнь, вспомним фильм “Нюрнбергский процесс”. Запас Сашиного терпения все еще очень велик. Он просит подробностей: как их нашли?

– В ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий… – начинает Грищенко, но Мишуков перебивает его:

– Да срали они в подъезде.

Оба? Одновременно?

– … Соседка полицию вызвала. Навалили кучу и нарисовали свастику на стене.

– Закажем графологическую экспертизу! – не унимается Грищенко.

– Какая тебе экспертиза? Они уже подписали чистосердечное. Петраков подписал. – Поворачивается к Саше: – Хотите познакомиться с нашими пассажирами?

Как, они тут? Грищенко с Мишуковым смеются: где ж им быть? Тут они, в обезьяннике.

– Можете врезать им, Александр Яковлевич, мы не станем мешать. – Саша не сразу понял, в чем состоит предложение Грищенко. – Врезать, ударить их кулаком, вот так. А хотите – локтем, ногой, только не по лицу.

– На себе не показывай. – Мишуков их пропускает вперед. – После вас, джентльмены.

За белой грязной решеткой на деревянной скамье напротив двери сидят два очень длинных, очень худых молодых человека совершенно ничтожного вида – с огромными конечностями и непропорционально маленькими головами. Ноги их в огромных ботинках достают почти до решетки. Оба смотрят на Сашу. Нет, Саша их не встречал. Он отводит взгляд.

– Встал, Петраков! – командует Грищенко и ударяет первого – того, кто сидит ближе к входу, ногой по голени. – Дебилы, – кричит он, – насрали на могилу кавалера ордена Красного Знамени!

Один из задержанных вскакивает со скамьи, другой от удара, наоборот, падает. Грищенко наступает на лежащего – тот стонет от боли, – сбивает ботинок ударом ноги, подвигает его к Саше.

– Как заказывали, Александр Яковлевич, 47-й.

– Прекратить избиение задержанных! – Саша и сам от себя не ждал, что способен на столь решительный тон.

Все молчат и не двигаются. Первым приходит в себя Мишу ко в.

– Вечер перестает быть томным, – объявляет он. – Готов подписать протокол? – спрашивает Мишуков у лежащего, присаживается на скамью, наклоняется. – Что? Нет, брат, сорян, фарш обратно не провернешь.

Саше нужно на воздух. Он выходит во двор – эх, умел бы курить, закурил. Но ему недолго приходится быть одному, Мишуков тоже вышел – ноги размять, подышать. Жалуется: душно там. Обводит рукой бесснежный пустой двор:

– Картина маслом. Плюс восемь градусов. Конец ноября, да?

– Послушайте, – говорит ему Саша. – Я потерпевший, вы адвокат задержанных. Независимо от того, как добросовестно вы собираетесь делать свою работу, посторонние темы давайте не обсуждать.

Вдруг – он даже не понял, откуда она появилась, – в ноги ему падает женщина в черном платке. Саша бросается ее поднимать.

– Отец, миленький, родненький, не губи! – кричит женщина. Мелко крестится, причитает, деньги протягивает: – На, чаю попьешь!

Выносить это нету сил. Вакханалия, достоевщина. – Не нужно мне денег. – Деньги, кричит, всем нужны! – Потратьте их на платного адвоката, – он все пытается поставить женщину на ноги.

Мишуков матерной руганью отгоняет ее от Саши, она забивается в угол двора, продолжает свою истерику на расстоянии.

– Володька, это Володька его подбил шастать ночами на кладбище. Знаю, – кричит, – падлюка, где ты живешь!

– Классика: просьба, угроза, взятка. У Петраковой – все вверх тормашками, наоборот. Личность известная, – объясняет ему Мишуков, – сестрой-хозяйкой работала. У них на больничке кроме белья и украсть-то нечего. Мать-одиночка – дали условный срок.

Снова они в кабинете Грищенко.

– Александр Яковлевич, хотите воды?

Да, воды. Саша крутит в руке стакан, собирается с мыслями.

– Не знаю, что тяжелее, вам это слушать или мне говорить… – нет, не то. – Я надеялся, всей душой, что виновные будут найдены. Теперь это произошло… – Так, ну, и? Он готов написать заявление? – Однако сажать их в нашу тюрьму…

Мишуков расплывается вдруг в улыбке:

– А в какой им сидеть тюрьме, Александр Яковлевич? Может, в голландской?

– Э… – мычит Грищенко.

Он как-то сник, стал похож на себя прежнего.

Мишуков приходит на помощь товарищу: