Читаем Свента полностью

Ночью, видимо, прошел дождь, к ботинкам пристает грязь, зато дышится хорошо. Саша идет по дорожке, разглядывает надгробья, кресты, читает фамилии, среди них попадаются очень занятные. Совсем рядом: Поцелуева Евстолия Африкановна. Испуганная старушка, не такая и древняя – немногим старше него, Саши, нынешнего, но в шестидесятые, когда была сделана фотография, люди старели рано, особенно в сельской местности. Похожа на Сашину няньку, последнюю, кто напугал ее – тоже фотограф, наверное? Внутри ограды, просторной (одна из могил свежая), есть плиты с другими фамилиями, обыкновенными, но запоминается Поцелуева.

О, вспомнил трогательное. Перед тем как слечь окончательно, мать попросила его достать из далекого ящика секретера, с самого дна, папку с тиснением “Госплан СССР”. Сказала: “Это счастливая папка. Когда бы я ни ходила к начальству с ней, мне ни разу не отказали. Не потеряй”. Саша тогда улыбнулся, кивнул, он не верил в приметы, но папку госплановскую сохранил.

– Мишурдик! – раздается вдруг женский голос. И снова: – Мишурдик!

Сюда, к Поцелуевым, приближается толстый мужчина неопределенного возраста, в руках у него хозяйственные принадлежности и пакеты с едой. “Мишурдик” (скорее всего, Михаил) смотрит на Сашу растерянно. Появляется женщина, тоже крупная, неопрятная, под стать мужу. Тот вытаскивает бутыль и закуски, раскладывает на скамейке: зефир, банка шпрот, мармелад, огурцы. Мадам Поцелуева – так Саша ее окрестил – смотрит внимательно, не мигая, рот у нее приоткрыт, как будто она собирается с мыслями. Неловкий момент.

– Прошу меня извинить, – Саша уходит к себе.

Он сидит на скамейке и не виден теперь Поцелуевым, между ними ограды, деревья, кресты. Но его одиночество длится недолго: минут через пять появляется Поцелуева со стаканчиком, наполненным желтой жидкостью, ставит его возле Саши.

– Красить пора, – ковыряет ногтем ограду. – Помянете с нами? Домашнее.

Жидкость выглядит подозрительно, да и с какой бы стати поминать неизвестно кого? Саша решает соврать: врачи запретили ему алкоголь.

– А-а… – она машет рукой. – Степан Тимофеичу тоже всё запрещали.

Степан Тимофеевич – свекор ее, тот, кого надлежит помянуть.

– Семьдесят семь, я считаю, нормально. – Она продолжает, без остановки: – Розу зря посадили, даже искусственные крадут. – Наклоняется, так что шея ее и грудь с каплями пота оказываются против Сашиного лица.

– Меня Светланой зовут, а вас?

Смесь запахов: пот, перегар, парфюмерия, – как бы ему ускользнуть?

Он встает, называет себя. Она вдруг очень вдохновлена:

– Александр! Какое хорошее русское имя! – Останавливается, смотрит Саше в глаза: – Русское?

– Да, – отвечает он. – Русское. Имя русское.

Греческое, если быть точным, алексо по-гречески – защищать, но слишком ясно, о чем она спрашивает.

– Все, мне пора.

Одним глотком выпивает “домашнее”, по дороге к выходу с кладбища натыкается на Мишурдика, говорит, тоже неожиданно для себя:

– Давайте дорожки сделаем. Я привезу гравия.

Мишурдик кивает: мы поучаствуем.

Згибловские “чурбаны” разбросают песок с гравием по тропинкам между оградами и возьмут неожиданно дорого, и когда ближе к осени Саша с Мишурдиком встретятся в городе, тот к нему подойдет: “Поговорили с супругой. Мы не будем участвовать”, – ладно, переживем.

Так что к пропаже розы Саша был подготовлен, но когда та исчезла – осталась лишь ямка в земле, – сильно расстроился: роза с могилы – не доски и не песок. Представил себе старика-алкоголика, уже не способного собирать бутылки, тем более металлолом. Дрожащими, скрюченными руками старик достает из земли цветок, предвкушая, как продаст его дачникам, как сделает первый глоток. Посадить ли еще одну розу? Вспомнил соседку, ту самую, у которой – душа, – всякий раз, уезжая, она прикрепляла к воротам записку: “Дом заговорен от грабежа на болезнь и смерть”, – соседка определенно была филологически одарена.

Пожаловался Святославу (отродясь не сажал растений, и на тебе!), тот покачал головой и – выдающийся человек – в ближайший рыночный день принес Саше розу, по-видимому, ту самую. Как удалось найти ее? – Есть вещи, о которых профессору лучше не знать. Саша себе представляет: силач Святослав подходит к полумертвому от “домашнего” или “фуфыриков” (веселое слово, недавно узнал) старичку, продающему одинокую розу, берет его за плечо, поднимает с земли… – нет, правда, лучше не знать. Розу они посадили возле веранды, а Святослав, любитель священного, удивил и тут – перед тем как в землю ее опустить, произнес: “Бис-милляхи рахмани рахим”, — во имя Аллаха. Татары, сказал, научили, – чтоб лучше росло.