Читаем Свента полностью

Эля (полное имя – Эльвира, красиво: Эльвира Левант) немножко писала рецензии про кино, немножко переводила с французского – он правил ее переводы, хоть и не знал языка, старался внести в них смысл, которого в оригинале, возможно, и не было. “Туман, и кто-то любит Брамса”, что-то психологическое, патологическое – не слишком удачно французские тексты ложились на русский язык. “Через много лет эта девушка стала моей свекровью, – Поправь, Элечка, свекровь зловеще звучит”. – “Но тут ведь belle-mere!” — “Напиши: Через много лет я вышла замуж за ее сына, так спокойнее, дело тебе говорю” .Apropos: мать ненавидела Элю так, что в последние свои месяцы, совершенно лишившись разума, одну лишь ее и помнила, и узнавала – на фотографиях, – к тому времени они с Элей уже разошлись. Может быть, пистолет был все же игрушечным? – весь вечер тогда и на следующий день он просматривал криминальные хроники, и ничего про убийство на ЮгоЗападе не нашел. Так уж вышло, однако, что происшествие это, постороннее для него, чуждое, положило начало череде неприятностей, совершенно своих.

Началось с нежелания водить машину и вытекающих бытовых неудобств, а продолжилось тем, что Эля записалась на курсы вождения и познакомилась с неким Олегом по фамилии Звездарёв – долговязым блондином-инструктором младше нее на двенадцать лет (с Сашей у Эли похожая разница в возрасте, только в обратную сторону), увлеклась: простой человек, но как же он, Сашенька, ненавидит власть! Любитель авторской песни (“Не будь, пожалуйста, снобом, зачем ты морщишься?”), Олег к тому же и книжки любит читать. – Отчего тогда он употребляет слова “кушает” и “супруга”? – Саше пришлось говорить с ним по телефону. А что касается неприязни Олега к большому начальству, инструкторы произносят то, что хочет услышать клиент: как официанты, как парикмахеры. – Саша, что же, ревнует? – Оказалось – небеспричинно: Эля в какой-то момент перестала говорить об инструкторе, но затем, когда все вроде бы улеглось и она получила права, то обнаружила, что беременна. От Олега. Как так? Она же не собиралась рожать детей. Верней, говорила: “потом”, и было понятно, когда оно будет, “потом”, – когда наконец не станет belle-mere. Саша помог ей погрузиться в машину, с вещами, и она отбыла.

Беременность ее не была запланированной, но неверность – была. Как выяснилось, Эля тратила то немногое, что сама зарабатывала, на психолога, и психолог установил, что душевный ее дискомфорт возник оттого, что Саша много сильней ее умом-разумом, что она, Эля, должна жить как ей хочется, по своей воле, для начала – обзавестись любовником, – так она, во всяком случае, психолога поняла.

Наступили плохие дни: мать почти перестала двигаться, и сиделки ей требовались круглосуточно, разнообразные мерзости происходили в политике, не только отечественной – мировой, он не очень следил за политикой, но – бесполезно нос затыкать – мерзость уже разлилась в воздухе. Попутно пришлось уйти из издательства, в котором он прослужил чуть ли не двадцать лет: к руководству в нем пробрались, в духе времени, люди “с альтернативными представлениями о порядочности”, как выразилась одна из бывших коллег, – это уже показалось мелким звеном в цепи неприятностей. Надо, однако, признать, расставаться с издательством тоже было ему тяжело: кажется, что переводом научной литературы (книги по философии, социологии, даже психиатрии) увлечься нельзя, настолько скучное это занятие, и что пройдет еще пять или десять лет, и переводчиков заменит компьютер. Кого-то заменит, наверняка, но писать, как Саша Левант, ни один компьютер не в состоянии. “Некурящий алкоголик – редкость, особенно в городе”, – его перевод из занудного американского руководства, где авторы размазали эту мысль на абзац, – да с такой фразы можно начать роман! Многие считали его основателем целой переводческой школы: избегайте синонимов, наукообразия, не пишите практически, это калька с английского, пишите почти, к черту эмпатию — есть сочувствие и участие, не надо нам нижних конечностей — слово ноги приличное, – никому-то это не интересно теперь, включая самого основателя, а некогда составляло значительную часть его жизни, главное ее содержание. Однако – долой фрустрацию-ламентацию, ушел и ушел.

Был у Саши и опыт устного перевода: с одним академиком, физиком, он поехал в Стокгольм на симпозиум – только-только начали из страны выпускать, – и академик нес ахинею, если его о чем-нибудь спрашивали, невозможно было переводить, и физики злились на Сашу – как же ему не совестно до такой степени не понимать предмет? “А я не хотел, чтобы знали, чем я занимаюсь”, – объяснил академик, когда они возвращались домой. – “Зачем же поехали?” – “Как не поехать? – вздохнул академик. – Стокгольм”.