Читаем Свента полностью

Господи, югославское прошлое. Что, пора? Хорошие новости тоже могут повергнуть в шок, но когда-то ведь нужно сказать:

– В том-то и дело, Эльза, – надо бы снова взять ее за руку, но руки она уже убрала, – в том-то и дело, что отец наш не умер, он жив.

Чуть не прибавила: “Хоть и весьма себя скверно чувствует”. Отложим рачок на потом.

Движением пальца Бетти меняет картинку в своем телефоне:

– А вот он в нынешнем своем виде. – Бетти долго старалась, заставляла отца позировать, но Эльза бросает на снимок лишь беглый взгляд.

Тупость или такая выдержка? Эльза роется в ящике – вытаскивает фотографию, обернутую в целлофан, кладет ее перед Бетти.

Лужайка. На ней две плиты. На одной высечен крест с двумя перекладинами и написано: Мирко Милич. И годы жизни: сорок четвертый – восемьдесят второй. На другой плите – Анна Милич, здесь ангел изображен, а под ним слова: Der Rest ist Schweigen[3] – что-то знакомое.

Стыдно признать, от известия о смерти Эльзиной матери Бетти испытывает облегчение. Ей и с Эльзой, похоже, хватит хлопот.

Отчего умерла, неизвестно. Эльза называет свою мать по имени: Анна не любила ходить по врачам. За четыре последних года ни разу не вышла из дому. И еще Эльза помнит похороны отца: свечи, пение. Был священник-серб, Эльза его запомнила.

– Где, где это всё?

– На кладбище.

Бетти слегка улыбается – наверное, зря. Просто шутку вспомнила насчет программистов: ответ пустой, хоть и правильный.

– Понятное дело, на кладбище. На каком?

Эльза машет рукой, зажмуривается, наклоняет голову – точь-в-точь, как отец, когда ему не хочется отвечать.

– Дорогая Эльза, под плитой нет отца.

К удивлению Бетти, и эти слова ее не производят действия.

– Конечно, ведь он утонул. Тела не обнаружили. Признали умершим. Похоронили одежду, которая осталась на берегу.

А почему, как полагает Эльза, не удалось обнаружить тела?

– Шпрее впадает в Хафель, Хафель впадает в Эльбу…

Бетти хочется ее перебить: “А Эльба в мировой океан”. Но она только спрашивает миролюбиво:

– К чему эта география?

– … Хафель и Эльба текли по территории ГДР. Это мешало поиску. – Так объяснили им.

Может Бетти щелкнуть надгробия на телефон? Нет так нет. А теперь пусть Эльза ее послушает. И Бетти изложила сестре то немногое, что знала о берлинском периоде жизни отца. Про то, что была возможность семью с собой увезти, не стала упоминать.

– Весьма интересно, – произносит Эльза как будто задумчиво, не поднимая глаз, но голос-то, голос дрожит, и руки дрожат, наверное. Зачем иначе она их в карманы засунула? Повторяет: – Весьма интересно. Но почему сейчас?

Только не надо про perestroika и остальную чушь, думает Бетти.

– Почему не раньше, пока была Анна жива?

Бетти разводит руками: что сделаешь, ну вот так.

– Слушай, Эльза, я понимаю, что ты несколько… удивлена, ошарашена и т. д., однако жизнь такова, что в ней разные вещи случаются. Надо уметь принимать ее как она есть, не правда ли? Для меня это тоже все был сюрприз. – Бетти взглядывает на часы: – Я билеты на оперу заказала. Ты любишь оперу?

Эльза смотрит совсем как-то странно, непонимающе. Да, видимо, дура, и трудная.

– Я думала, все вы любите музыку. – Постоянно с ней надо оправдываться. – “Волшебная флейта”. Это опера Моцарта.

– Я хохшуле окончила как преподаватель музыки, – наконец отвечает Эльза. С места, однако, не трогается.

– Да? Почему бросила?

– Я не бросила. Я окончила.

Ладно, об этом тоже после поговорим. Они так и будут по разные стороны кассы стоять? – Эльза пожимает плечами: ей удобно и тут.

Что-то пошло не по плану. Надо все уже карты на стол выкладывать.

– Во-первых, давай на какое-то время оставим отца. Тем более, он нездоров – у него опухоль. – Эльза и ухом не повела. С ней приходится, как с гаишниками: лепи все подряд, что-нибудь вдруг да сработает.

Во-вторых, сама Бетти узнала о существовании сестры буквально на днях, разыскала ее, примчалась в Берлин, предлагает ей дружбу, от чистого сердца: с ней, с Бетти, пусть Эльза поверит, дружить хорошо. – Опять никакой реакции. Довольно невежливо.

– В-третьих, как говорится: все мы не без греха. – В этом месте Бетти слегка понижает голос: чувство вины в них тут с детского сада вдалбливают. – Посмотри, человек не нанес никакого вреда интересам Германии, – Бетти ручается, ей он не станет лгать. – Дадим ему шанс, пусть попробует все исправить, выстроить заново.

Кажется, Бетти добилась маленького успеха: Эльза поднимает глаза от кладбищенской фотографии. Но молчит.

– Само собой, – продолжает Бетти, – у Анны уже не попросишь прощения, но… – Бетти не знает пока, что – “но”, и решает включить эмоции. – В-четвертых, и в-пятых, и в-сто-двадцать-пятых, отец был на службе. На то и приказы, чтоб их выполнять. Что же касается Анны… – Вот, она может сказать: в случившемся не было злого умысла, чего-то специально направленного против Эльзы и ее матери. – Знаешь, как говорят: nothing personal, ничего личного. Отец ведь не ради другой женщины оставил вас.

– Nothing personal, – повторяет Эльза с акцентом.