Феликс – счастливый, удачливый… Смотрите, я только старался избегать неприятностей. Слушал, что говорят. И вас послушаю, что ВЫ скажете. Короткий вопрос. За что? Люся, когда заболела, то тоже спрашивала. Сперва. За что, а? Дождешься от вас! Нет, но все-таки. Живешь себе: день за днем, день за днем. И тут – бах! За что, Господи?! Знаю, зна-аю, сейчас… Сейчас спросите: – Ты, Гамаюнов, на кого, сучара, обиделся?! Поц. На Господа Бога?! – Получается, да. За что, за что Он со мной ТАК поступил? О-о-о, больно как! Ма-ма!

Гамаюнов набирает номер матери.

Мама, мамочка, ты не волнуйся, пожалуйста… Не знаю, с чего… Ты не нервничай, только не нервничай. Накапай каких-нибудь капелек. Наша Линочка… С чем ты меня поздравляешь, мам? (После паузы.) Так ты знала?! Давно? Что?

Когда вы все это задумали? Когда сговорились? Да помнишь все ты отлично. Пожалуйста, не придуривайся. Какой еще Славочка? Как? Как фамилия? Он, что же, – грузин?! Ну-ка, мамочка! Да отличная память у тебя, превосходная! Фамилия, давай мне фамилию! Кто кричит? Я не кричу. Ты же слышишь неважно, мамочка. А Люська? Люська тоже все знала? Да или нет? Да или нет? А ну отвечай! А-а-а!

Прекращает разговор с матерью.

Съела меня! Как свиньи съедают своих поросят! Вы все, все всё видели! Слопала, сожрала меня мать!

Куда все смотрели?! Враги человеку… Всюду враги. Дома враги. Пятая колонна. Предатели. Значит, так. Никому не прощу. (Рыдает.) Тебе, тебе только… (Пишет сообщение.) “Лина, дитя мое! Мать при смерти, я при смерти. Мы все при смерти!”

Гамаюнов отшвыривает телефон, с ненавистью оглядывает аудиторию.

“Куртизаны, исчадье порока, / За позор мой вы много ли взяли…” Кому я это вообще все?.. Алкашам? Гопникам? Только не надо, пожалуйста… Не жалейте меня. Знаю я сочувствие ваше ужасное. Скажете: тоже мне, да? – трагедия. Ничего, мол, особенного. Частный случай. Подумаешь: дочь у него замуж выходит за уголовника. У меня, дескать, аналогичное положение. – Да что мне, легче от того, что у тебя зять мудак?!! Или сын… или дочь… не радуют. – Понимаем, мол. – Понимаете? Да ни хера вы не понимаете! Как вы смеете сравнивать мою дочь, мою Линочку, ангела, со своими засранцами?!! Что?! Отвечать! В глаза мне! В глаза-а-а!

Лицо Гамаюнова перекашивается. Опускаются верхнее веко и угол рта. Говорит тихо, заплетающимся языком.

Так и крикнул бы, но не кричишь ведь. Киваешь. Молчишь. Давишься. Спасибо, спасибо вам… дорогие товарищи.

Звонит телефон. Гамаюнов хочет до него добраться, но тело его не слушается: отнялись рука и нога. Падает, продолжает тянуться к телефону. Вдруг замирает, принюхивается.

Чем? Чем пахнет? Жженой резиной. Всюду запах жженой резины. Чувствуете? Чувствуете? Чувствуете?..

Телефон звонит все настойчивей. Потом звонки прекращаются.

Явственно ощущается запах жженой резины.

сентябрь 2014 г.

<p>пгт Вечность</p><p>Повесть</p>

Память на лица у меня отвратительная, пациентов я запоминаю с трудом. С первого раза – почти никогда, особенно тех, кто приходят, что называется, так, провериться, или, хуже того, – за бумажками: курортную карту оформить, подписать направление на ВТЭК. Последним отказываю безжалостно: дашь слабину – и получишь под дверью кучу просителей. Мы делом тут занимаемся, медицина – не сфера обслуживания. А втэки и мсэки ваши – сплошная коррупция. Вы ведь не умеете взятки давать? Впрочем, меня это не касается.

Однако Александра Ивановича Ивлева, автора тех заметок, которые вам предстоит читать, я и запомнил, и прогонять не стал. Он подошел ко мне в коридоре, обратился: “доктор” или по имени-отчеству, но в этом было такое достоинство, какое редко встретишь в наших краях. Я позвал его в кабинет.

Во внешности старика, во всей фигуре, походке, манере держать себя проглядывало нечто особенное, я бы сказал – птичье. Прямая спина, пальцы тонкие, длинные, глаза светлые, почти что бесцветные, не водянистые, а словно прозрачные, большой острый нос. Но нет, демонизма в Александре Ивановиче и в помине не было, напротив – что-то мальчишеское, веселое, готовность к улыбке, к приязненному разговору безо всяких, как это бывает в больнице, надрыва, истерики – коллеги поймут меня. И одет он был небанально, со вкусом, как выяснилось – артистическим, но помнить, кто был во что одет, об этом рассказывать – за это я не берусь.

Усадил его перед собой, перелистал бумаги:

– Как поживаете, Александр Иванович?

– В соответствии с возрастом и социальным положением. – Вот это ответ!

Был когда-то завлитом – заведующим литературной частью театра. У нас в городе (“Слава Богу”, – так он сказал) театра нет, да и Александр Иванович давно уж пенсионер. Обратиться ко мне заставил его грустный повод: оформление бумаг в дом-интернат для инвалидов и престарелых.

– Для ветеранов. Мы называем себя ветеранами. Не знаю чего. Простите, что отвлекаю вас.

Какие могут быть противопоказания для богадельни, как ее ни зови? Подписать, печати поставить – и отпустить. Я все же решил посмотреть его – сделать для симпатичного человека что-то хорошее. А что я могу? – посмотреть.