Читаем Свента полностью

Сидим перевариваем информацию. – Понятно. А мы, – спокойненько так произносит Краснушкина, – с мужем замок приобрели. Под Бордо. – Замок? Правда что ли? – Не замок, так, шатле, замочек. Приезжайте, ребята! Очень нужны рабочие руки. – Ай, думаю, Краснушкина, молодца! Есть еще пудра в пудренице!

Хороший в итоге выдался вечерок. Песни попели. Позитивно так. Люблю позитив. Ведь кругом – негатив сплошной, кого ни послушаешь.

Пауза.

Вот так вот. Позавчера. А вчера… Просыпаюсь – Лина сидит, дочь моя, в сапогах… Но пока что про ресторан.

С этим, природоведением, получилась история! По стенам цветы. Запах тонкий, особенный. – Рододендрон? Магнолия? – Бугенвиллея! – выкрикивает Краснушкина. – Так пахнет каждой весной в Бордо. – Ладно, давайте, олимпиада по биологии! Мозговой штурм. – Калерия! Амброзия! Молочай! – Зовем официанта, был там один, улыбчивый, с поросячьими глазками. – Дружище, у вас тут цветы… – Ах, эти. Искусственные. Надоели уже. Скоро ребрендинг нам сделают. Обещали. – Ребрендинг? – Ну да. Небольшой, щадящий. Только обещанного, сами знаете… – А что за… амбре? – Улыбается: – Были вчера посетители, отдыхали всю ночь. Испортили тут нам, хе-хе, инвестиционный климат. Но мы почистили. Спрыснули освежителем. – Ясно. Облажались. Опять. Мы ржем, а Лялик расстроился: – Одни только ложные представления. У всех поколений были иллюзии. Но что-то и героическое. А у нас – освежитель воздуха. Феликс, что нам делать, скажи? – Лялик, живи футболом! Есть кому Лялика отвезти? Все, пора. – Пойдем, – говорю, – Краснушкина, провожу тебя. – Ну пойдем. Давно, наверное, не катался-то на метро?

К ней поехали. Здорово вышло с Бордо! Ясное дело, наслушалась… чудаков. Когда-то сдуть норовили, Краснушкина у нас была умница, о-го-го, а теперь у них звездочки, изобретения, вертолет. И чего я на Люське женился? Мне ж Краснушкина нравилась. Не было б Линочки…

Едем. Она: – Как родители? – Живы. Что еще можно сказать? – Про моих, – говорит, – не скажешь и этого. – Да, жалко. А что сейчас делаешь? – За экологию она борется. Свяжи свитер – спаси пингвина. – А у тебя, Феликс, какая выработалась жизненная философия? – Какая может быть философия? Думать стараюсь поменьше о разных вещах. А… – аккуратно пробую выяснить, – что семья, муж? – Какой там муж… Обнял ее, уже на выходе, на эскалаторе, она на ступеньку выше стояла. – Феликс, может, не надо? В одну реку дважды не вступишь. – Не знаю про реку, а на грабли одни и те же можно наступать без конца. – Развеселилась Краснушкина, умею я с женщинами.

И чего я тогда не женился на ней? Очень она меня, видно, достала этим своим – добивайся чего-то, нервничай… Не сама даже, а друзья ее, музыканты, артисты – компания. Подполье культурное. Андеграунд. Ну, знаете… Я с тех пор к культурке… того. – Это читали? То́ слушали? – Забодали, честное слово. Сидите уже в котельных своих, пускайте пар.

Был там у них: лет на пять постарше, большая разница. Захар Захарыч – только так, по имени-отчеству. Борода. Волосы. Взгляд. За что-то бабам такие нравятся. Творческая личность. Пил с самим… как его? Ну, писателем, который тоже по этой части специалист. (Декламирует.) “Весь день сегодня грязь и слякоть / И социальные контрасты. / Кругом калеки, педерасты. / И хочется то пить, то плакать”. Говорю ему: – Захар Захарыч, сперва надо привести себя в опрятный вид, так мне кажется, а уж затем – стихи. Знаете, он мне что? – Поцелуй, – говорит, – меня в жэ, дружок. Нравится? Никаких, кажется, стихов не помню, только Захар Захарыча. “Когда я жил, а не казался, / Когда я был, а не касался… ” Ага, не касался он. Было, было у них – с Краснушкиной. Конечно, переживал. Ладно, теперь-то что? И опять же – Линочка.

(Машет рукой.) В общем. Прибыли. Пересечение Луначарского и черт знает кого. Анус мунди, как говорит моя Линочка, то есть дыра страшнейшая. Коммуналки, оказывается, до сих пор. Лифт не работает, в парадном кошками пахнет, Бордо то еще. У Краснушкиной туфля то одна, то другая падает. Чувиха взволнована, но в целом так бодренько шлепает вверх. Задыхаюсь уже, мне б постоять. Долго, долго еще? Из последних сил догнал ее, обнял. – Пошли, – шепчет, – пошли. Но не отталкивает, поддается, даже зажмурилась. Стал за грудь ее трогать. – Давно, – спрашиваю, – маммографию делала? – Тут глаза у Краснушкиной открываются: – Ты, Гамаюнов, совсем идиот? Никогда в лучшую сторону не отличался, а теперь и вовсе, видать, охренел! – Не стану же я ей про Люську. – Вдогонку мне: – Спасибо, что проводил, мерси! Даже не “охренел”, еще сильней выразилась, всегда была по этой части специалист. Такие слова, я считаю, не красят женщину.

Ладно, чего уж там? Тьфу. Плюнуть и растереть. Плюнуть можно. Однако же – не на все, не на все… Есть такое, что ни при каких обстоятельствах…

Пауза.