Читаем Свечка. Том 1 полностью

Не знаю, уезжал ли кто в твоей жизни за бугор в те времена, когда этот самый бугор был непреодолимой преградой. В моей жизни это случалось не раз, когда приятели или просто хорошие знакомые с великим трудом переваливали за него, оседая в какой-нибудь Америке, в какой-нибудь Германии или в каком-нибудь Израиле. Оседали, и с концами! Их не пускают сюда, тебя не пускают туда, телефонный разговор запишут и прослушают, а найдя что-то для себя интересное, напечатают и подошьют к «Делу». Уезжали – как умирали, поэтому, когда стали теперь возвращаться оттуда пачками – кто из любопытства, кто покрасоваться, а в основном зернышек на бывшей Родине поклевать, на них смотрят, как на восставших из гроба мертвецов, удивляясь, что хорошо сохранились, впрочем, редко, чаще сокрушаясь, что от человека ничего не осталось. Заграница как кладбище. Но, что любопытно, и они смотрят на нас с тем же пытливым интересом эксгуматоров. Россия – мать сыра земля. Они для нас умерли, а мы для них сдохли. Ты находишься сейчас в суде в двух кварталах от меня, но между нами тоже бугор, куда более непреодолимый, чем нынешний бугорок госграницы. И мы с тобой друг для друга умираем – одновременно и скоропостижно. Недавно я узнал, как уезжал из этой страны Глинка, композитор, тот самый, который «Жизнь за царя» и гимн демократической России сочинил. Разделся старичок на границе догола, до самого гола, бросил на землю, как тогда говорили, платье, чтоб и духу русского с собой случайно не прихватить, плюнул, крикнул: «Ноги моей больше здесь не будет!» – и шагнул под шлагбаум. Не Глинка – гранит. Я бы так не смог. Да и не захотел бы. Я тут недавно с одной вечеринки домой возвращался, пьяный вдребадан. Меня гаишник тормознул. Увидел и сходу: «Триста баксов». Я расплачиваюсь, он – под козырек. На следующем посту меня чуть не с хлебом-солью встречали. Правда, тоже за триста. Приехал, можно сказать, без штанов, но ведь приехал! Нет, я другой такой страны не знаю, где все люди братья и в любой момент готовы друг друга убить… Да и куда, куда ехать? В Китай, чтобы раствориться среди полутора миллиардов китайцев? Так ведь не растворишься! В Австралию – висеть вниз головой? Мы и здесь на ушах стоим. Франция, Германия, Америка? Бывал неоднократно и вынес твердое убеждение – все сидят в своей заднице. Французы – во французской, американцы – в американской, далее по списку. Мы, разумеется, тоже в заднице, но в своей, микрофлора привычная, а к чужой привыкать уже поздно… «Остается одно – только взять умереть…» Я тебе не говорил, но тяга к суициду у меня наследственная, все мое детство мамаша заглатывала горстями просроченные таблетки – ей казалось, что папаша недостаточно ее любит. По той же самой причине папаша периодически пытался застрелиться из духового ружья. На самом деле они любили только себя, меня же ненавидели, я мешал им жить полнокровной жизнью мужчины и женщины. Наследственность – страшная сила, дважды я это уже пробовал. Первый раз, когда заработал свой первый лимон. Новый русский миллионер решил сыграть в старую русскую рулетку, оставил в барабане один патрон, крутанул, нажал… Правда, был пьян. Но второй раз – трезв. Меня кинули на тот самый миллион и еще на три чужих. Не то что из-за денег, просто меня всё равно заказали. «Живым не дамся», – сказал я, вытащил один патрон, крутанул, нажал… Через месяц у меня было три лимона, а три – мое любимое число, ты знаешь. Сегодня третье июля, мой день рождения, мне сорок лет, не отмечают – праздную один, с полным барабаном. Тем более что денег у меня снова нет. На билет, допустим, хватит, а там придется начинать с нуля. Но я не хочу начинать там, да и здесь продолжать не хочу! Это проклятая земля, на которой никогда ничего живого не вырастет! Это проклятая страна, где никогда не будет нормальной человеческой жизни! Это пустыня – Рашка, здесь выживают только пресмыкающиеся. В ней был один человек, мой друг, урод, один на сто пятьдесят миллионов, я много по ней поколесил, со многими, очень многими, слишком многими знаком и, пребывая в здравом уме и трезвой памяти, заявляю: ты здесь не просто лучший, единственный, ты – последний. Ты – сокровище, реликт, живой динозавр. Травоядный. По счастливому для меня совпадению – мой друг. Или не по счастливому – не знаю. Вообще-то, с тобой трудно, а иногда невозможно. Потому что, урод, ты всегда прав! Прав, когда требуешь остановить машину рядом с лежащим на тротуаре пьяным, чтобы проверить – пьяный он или умирает, потому что девяносто девять – пьяные, а сотый – умирает, и его можно еще спасти. Трудно дружить с мальчиком, который не дрочил, – нельзя поспорить, как это лучше делать.