Читаем Свастика и орел полностью

Антикоминтерновский пакт и немецкое отношение к японо-китайской войне, начавшейся в 1937 году, ярко продемонстрировали непрочность и противоречивость той базы, на которой строились немецко-японские отношения. Несмотря на обычное для Риббентропа экстравагантное заявление при подписании пакта («эпохальное событие»), договор, включавший в себя туманное заявление о том, что страны будут обмениваться информацией о деятельности Коминтерна и создадут для этого постоянную комиссию, был всего лишь поспешным военным соглашением[101].

В этом пакте содержались намеки на изменения традиционно прокитайской политики Германии на Дальнем Востоке. Позиция реального влияния в этом регионе сменялась простой зависимостью от страны, которую не так-то легко было запугать или контролировать. Более того, заявления о внутренней коммунистической угрозе в Германии и Японии, для устранения которой якобы и был заключен этот договор, были притянуты за уши и сразу же наводили на мысль, что они прикрывают скрытые мотивы и секретные соглашения. Так думали люди, которые, не будь этого пакта, присоединились бы к антикоммунистическому фронту. Как и договор Берлин — Рим — Токио, заключенный позже, этот пакт, скорее всего, был обыкновенным блефом и пропагандистским трюком. Однако немцы и японцы так никогда и не смогли договориться о том, для кого был предназначен этот блеф и что должна была замаскировать пропаганда. Для японцев главным врагом была Россия, они опасались того влияния, которое она могла оказать на Британию и Америку, в то время как Гитлер к ноябрю 1937 года дал понять, что он намерен шантажировать Британию, а о Соединенных Штатах вообще еще не думал[102].

Что касается пропагандистского значения соглашения как прикрытия для экспансии, проблема заключалась в том, что эта экспансия рано или поздно должна была затронуть интересы таких стран, как США, с которыми ни один из партнеров не хотел вступать в войну. Ревизионистские державы могут объединиться в своем недовольстве существующим порядком вещей, но их представление о порядке, не говоря уже о времени его установления, приоритетах и арены действий, могут быть совершенно различными. Именно это с самого начала и подрывало немецко-японский союз[103].

Япония боялась, что ее вовлекут в европейские дела, а Германия хотела избежать осложнений в Азии. Одна японская газета очень удачно назвала пакт «рамой, в которую можно вставить любую картину». Партнеры никак не могли договориться, что это за картина: Япония хотела вставить морской пейзаж, а Гитлер — пейзаж континентальной Европы.

Разногласия выявились, когда в июле 1937 года Япония напала на Китай. Бесполезное провозглашение Германией нейтралитета и неудачная попытка посредничества продемонстрировали, что новый дальневосточный партнер вовсе не собирается считаться с мнением Берлина. Призыв посла Отта, пришедший в январе 1938 года, о том, что надо «подогнать немецко-японские отношения к современной ситуации», был повторен Гитлером в следующем месяце. «Я не могу согласиться, — сказал он, — с теми политиками, которые думают, что оказывают услугу Европе, нанося вред Японии… Я не считаю Китай достаточно сильным в духовном и военном отношениях, чтобы бороться с большевизмом». Германия теперь быстро уступала требованиям Японии: было признано Маньчжоу-Го, из Китая были вывезены военные советники и материалы, а в июне был отозван Траутман, посол в Нанкине, боровшийся за возвращение к прокитайской политике. Однако эти меры не вызвали у японцев ни малейшего чувства благодарности — когда Германия обратилась с просьбой предоставить ей экономические привилегии в Северном Китае, Япония отказала.

Так сложились отношения, в которых выявилась слабость Германии по отношению к Японии. Такой поворот событий предвидели многие, особенно после того, как нацисты уступили японцам тот регион на Дальнем Востоке, на который Германия оказывала реальное влияние, — Китай, надеясь завоевать их дружбу. Гитлеру нужен был Дальний Восток не как таковой, а то влияние, которое союз с азиатской державой мог оказать на будущую войну в Европе. Ревизионистская рамка была уже готова, но стороны еще не договорились, какую картину туда вставить. По мере того как в 1938 и 1939 годах война становилась все ближе и ближе, Гитлер понял, что эта картина должна соответствовать его континентальным устремлениям. Когда же главным препятствием для достижения его целей стала Британия, в рамке немецко-японских отношений появились первые наброски будущей картины.