В Паме e очередь, особенно днем, тогда работает много касс, а в другое время народа по нулям, тогда в Паме клевее всего, белый свет еще светлее и белее, иди смотри, где там твой шоколад с орехами, e ли, не ли, если е, то чей, скэ стэ, хочешь – бери прямо сразу, до кассы, там сбоку тоже е, возле пакетиков с шоколадками, только мало, если уже там решишь, то выбирать не из чего, тут уж надо брать, что е, туда назад уже не вернуться, короче, выбора не.

2. Мой личный Пам

В Паме, куда я хожу, e горбун, который толкает по тридцать тележек чохом, раз, два – взяли, богатырь, в натуре, а тележки так змейкой по всему супермаркету разматываются, держать их по прямой впадло, а он упрется и толкает их между рядами.

Тут как-то я ему и говорю: эй, горбун, говорю, какого лешего ты подзаморочился на этой мутоте, глянь вокруг, сколько всего, брось ты эти запары, займись чем не то, жизнь идет, ты буксуешь, а жизнь идет, прикинь, давай уже, шевельни мозгой, пора, горбункель. Чую, я круче его и ботаю дальше.

Он бубнит, ты типа кто такой, тебе чего – больше всех, что ли, надо, больше всех, что ли, тебе.

Я, говорю, горбунок, в Пам притопал подзатариться, так что ты лучше отзынь, говорю, мне вон гальюнной наждачки надо, той, что ты себе коронки чистишь, потому как от тебя сплошной говнизм, и, слышь-ка, отлезь, говорю, горбушка, лучше по-хорошему отлезь, мне вон за камбалой уже пора.

Горбун говорит, еще одно слово, говорит, и курятник разнесу, он покажет, он мне покажет, ходят тут всякие, хоть бы что им, он покажет.

В том Паме, куда хожу я, e рыба типа тунца, брюхаткой зовется, покрупнее тунца будет, но не тунец, та темная и в белую банку закатана, а на банке синим выведено: брюхатка.

Я как возьму ее, так на кассе всю дорогу спрашивают, чего это, мол, взял. Вы продаете, вам и знать, я покупаю – мне-то чего знать, сами разбирайтесь, пусть пробивают как есть, а там видно будет.

лот номер шесть

Папаня на диване

Меня зовут Джованни. Я молодой. Мой знак – Весы. Сейчас ты узнаешь, что было вчера вечером.

Приплелся я, значит, со сверхурочки. Сделал себе бутерброд с сыром. Сижу, смотрю телик.

Знаешь, за смену так намолотишься, что уже все в печенках сидит. Фишак напрямую не рубишь, просто сидишь и зыришь в телик. Смена – это не то, что ты сам. Смена живет вместо тебя своей задвинутой жистянкой. И толку в ней – ноль целых хуй десятых.

Прихожу с завода в пол-одиннадцатого вечера. Открываю входную дверь. Никто не говорит мне, что делать. Хожу по флэтяре как хозяин флэтяры. Моей.

В этот вечер мне чисто фарт подкатил. Я поймал лохматок на том канале, на котором сроду не ловится. То есть ловится, но через пень колоду, с помехами. Ну, там картинка с другого канала маячит. Зато уж это канал так канал – всем каналам канал: лохматкин канал.

В этот раз попались американки. Длинноногие, под метр восемьдесят – метр девяносто. Сначала они теребили свои лохматки. Потом выходил мужик, приодетый бабой, и называл номер видеокассеты для заказа. Дальше снова шли лохматки. А еще дальше кадр обрывался на том месте, когда они брали в рот. С закрытыми глазами. Как раздоенные лахудры в отвязке.

Я шаркал по дому, думал о потрашках и о том, что будет завтра.

Завтра снова ишачить, залью тачку, и снова ишачить на пахоту, думаю я себе, а у самого сухостой – железобетон; потом на почту заверну, получу кой-чего, это я типа в уме прикидываю; а те лосихи знай мандалины друг у друга нализывают, а я того, чизбургер свой наворачиваю, а пихалка как бильярдная оглобля, а в телике сиськи подносят к самым кончикам языка, и не сиськи, а литавры, буферищи; заказные письма отсылаются по адресу отправителя в месячный срок.

Шкворень у меня уже дымился, дыхалка сбилась, я расстегнул калитку на зиппере, соска выходила из бассейна и несла такой станок, каких у нас в Генуе нет и не было, да что у нас – таких задюльниц во всей Италии не нарыть; что там про что в кине, я не стегал: шпрехали по-немчуровски.

Шлепаю я, короче, по темному флэту, на телик вылукался – кукурузину свою начищаю, вроде так, между делом, чтоб до отбоя в горизонталь позыркать на раскрытую менжу, ну по-обычному.

Ищу я, значит, сигареты, глядь – а там папаня на диване.

Лежит, попыхивает, прикемарил, видать, а у меня трусы-то спущены, в пасти бургер, а ну как, думаю, продрал уже буркалы, чиркнул ему зажигалкой у грызла – не, кочумает, патер, ломает подушку, ну я дальше смотреть про штатовские поцки.

Тут-то в руме все и перевернулось.

Вдруг пустили фильмушку про жопиков. Те в казарме вовсю жополизились. Живет у нас во дворе один такой пэдагог-спидоносец. Зовется Сатаной. Своих зубов уже тютю.

Помни правило: идешь с мужиком, прознай, что за фрукт, не то с мужиком не иди. Или иди, но с чехлом. Гомы цепляют спидак.