Я встал, развернул афишу.

— Товарищ Ермаков, мне подсказали, что это произведение надо показать цензору и поставить у него визу. Объясните, пожалуйста, где сидит этот самый цензор? В какой кабинет обратиться? Представляете, за все время войны, где бы мне не приходилось выступать, афишу рисовали от руки. И, признаться, неплохо рисовали. А здесь, взгляните сами, черт знает что!.. Я понимаю, сейчас война.

Ермаков, ожидавший от меня чего угодно, только не разговора об афише, не смог скрыть изумления. Он долго, внимательно изучал меня.

— У нас здесь свои порядки, — наконец ответил майор Ермаков, даже не взглянув на подготовленный к изданию плакат. — Не беспокойтесь, визу вам поставят. Так как насчет отчета? Кроме того, мы наметили еще несколько мероприятий. Через неделю вам предстоит выступление в Янгиюле, там расположен штаб генерала Андерса. Соберется весь цвет контрреволюции, так что будьте наготове.

— После этого выступления вы тоже потребуете составить отчет?

Старший майор резко посерьезнел. Его горячее чекистское сердце начало потихоньку закипать. Ермаков уперся кулаками в стол и спросил.

— Послушайте, Мессинг, что вы ваньку валяете?

Это было уже слишком.

— Что вы себе позволяете, молодой человек?! Только Лаврентий Павлович позволял себе грубить в разговоре со мной, а вам далеко до него и по званию и по уму. Подпишите пропуск и я пошел.

Такой ответ привел Ермакова в изумленное состояние. Он выпучил глаза и спросил.

— Что я себе позволяю? Это что ты себе позволяешь, Мессинг?! Чтобы через два дня отчет лежал у меня на столе. И каждый день звонок, до девяти часов утра, где, когда и с кем намечены встречи.

— Вы, вероятно, сошли с ума?

— Два дня! Тебе понятно? Два дня! Можешь идти.

Оказавшись на улице, я долго приходил в себя. С сожалением обнаружил, что афишу оставил в кабинете. Не возвращаться же!.. Пропуск я уже сдал, а попытаться войти без документов в кирпичный дом, храбрости не хватало. Хорош я буду, когда меня застукают в кабинете Ермакова.

Мессинг бездумно осмотрелся, потом двинулся куда глаза глядят. Вышел на берег Анхора, долго разглядывал стремительно убегавшую, мутно-желтую воду. По обе стороны канала, там и тут дымили костры, на которых в громадных котлах готовили плов. Я зашел в ближайшую чайхану. Там меня усадили на ватный ковер-курпачу, придвинули низкий столик, называвшийся хонтахта, постелили достархан, налили вкуснейший чай, угостили пловом, и за все эти бесценные в военную пору дары я расплатился советскими денежными знаками. Их у Мессинга было немало. Казалось, живи и радуйся! Этих талонов должно хватить на все — и чтобы отдохнуть с дороги, и чтобы сытно поесть, и чтобы выпить крепкого чаю.

Я огляделся. Сидевший слева сосед-узбек поздоровался со мной.

— Салом алейкум.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, дорогой, здравствуй! По-нашему надо сказать — алейкум вассалам.

Он неплохо говорил по-русски и поинтересовался, давно ли я в Ташкенте и чем собираюсь заняться?

Это был хороший вопрос. Своевременный!.. Чем бы мне заняться в Ташкенте? Я прикинул и так и эдак. Выяснилось, что более всего мне хотелось немедленно улизнуть отсюда. Я был согласен на любое средство передвижения, даже на ковер-самолет. Сказка, на глазах превращавшаяся в быль, изумляла неожиданным поворотом сюжета. Неужели для того, чтобы заняться сочинительством доносов, надо было забираться в самое сердце Азии? Теперь мне стал ясен подспудный смысл напутствия, данного мне Поплавским. Отец-командир не зря намекал — будь осторожнее, но я не прислушался к доброму совету. Я никак не мог взять в толк, неужели мои друзья-чекисты отважатся использовать знаменитого мага, имевшего разговор с самим товарищем Сталиным, в качестве бегающего с выступления на выступление доносчика.

Причем, без его согласия.

Как говорится, в темную?!

Сосед, наряженный в ватный халат, казалось, вовсе не страдал от жары. Он терпеливо, с азиаткой выучкой ждал ответа.

Зачем обижать хорошего человека!

Я представился, объяснил, что являюсь артистом, выступаю с психологическими опытами, помогаю зрителям познакомиться с непознанным в человеческой психике. Случается, угадываю мысли… На словах — «иногда предсказываю будущее…» — споткнулся. Мне стало совсем невмоготу — майор Поплавский, служака из служак, оказался во много раз проницательнее знатока тайн непознанного, каким считал себя Мессинг. Мне вдруг очень захотелось поделиться с соседом наболевшим — подскажи, уважаемый, кто из нас экстрасенс, я или Поплавский?

Сосед ласково закивал в ответ. То ли он опознал мои мысли, то ли догадался, что гостю плохо. Мы молча переваривали беду, приключившуюся с беднягой-медиумом, лоб в лоб столкнувшимся с тремя польскими придурками в офицерских чинах, в ожидании отправки в Иран потерявших бдительность и, словно петухи, распустивших языки.

«Пшекленты москали! Кремлевский тиран! Пусть умоются своей кровью под Сталинградом!!»

Теперь я в полной мере осознал цену этим словам. Она оказалась непомерно велика для маленького тщедушного медиума.

Глава 4