Внезапно холодная комната будто бы наполнилась жаром. Все, что было в подвале, – стопки книг, фотографии, беспорядочное мельтешение канделябров, рулоны ковров, шубы, бесконечные стопки личных вещей – будто бы надвинулось на Эдит. Казалось, что все это сейчас разом обрушится на нее, будто она сидит в центре огромного водоворота, затягивающего все в свое черное сердце.

Эдит перевернула фотографию девочки с собакой. Она не могла смотреть на улыбку малышки, на ее беззастенчивую невинность. Все это время Эдит пыталась собрать информацию о каждой из работ и не слишком задумываться о самих семьях. Она не давала себе о них думать. Ей надо было беспокоиться о собственной семье. Даже когда ее руки копались в их вещах – их любимых сервизах, их свадебных фотографиях, их историях, их жизнях, – она хотела просто отстраниться от трагедии. Эдит несколько раз глубоко вдохнула, стараясь унять подступавший к ее горлу большой, болезненный комок.

Она выключила свет, и комната наполнилась неяркими тенями. Она не хотела, чтобы солдаты или Яков видели ее такой, на грани срыва. Эдит закрыла глаза и изо всех сил постаралась вернуть самообладание. Она мысленно досчитала до десяти. И была рада, что сейчас одна. Если бы кто-то из мужчин увидел ее в таком состоянии, потом они меньше доверяли бы ее мнению.

Она оглядела стопки книг: каждая из них отбрасывала в проникающем через окошко в подвал свете длинную тень. От мыслей о грандиозных масштабах происходящего дыхание ее стало прерывистым. Она была тут уже несколько месяцев, каждый день разбирая по дюжине таких стопок, а каждая стопка представляла семью. Иногда две или три стопки происходили из одного и того же места. Имущество, которое семьи скопили за годы жизни.

Сердце ее ныло от мысли об огромном количестве переселенных из-за войны и махинаций Вермахта семей. Кто бежал, кто был пойман, а кто – убит. Мужчины, женщины и дети согнаны в лагеря, начинавшиеся прямо за границей этого имения.

«Берегись начала», – сказал отец.

Эдит подумала о Франце и других людях наверху, о Генрихе. Они казались приличными, умными, совестливыми людьми. Она считала себя во многом на них похожей – просто обычная гражданка Германии, которая пытается помалкивать, пока все это не закончится. Так как же они поддались служению столь масштабному и глубокому злу?

Неужели уже поздно что-то изменить? Неужели поздно предпринять какое-то, хотя бы небольшое действие, которое поможет вернуть все как было? Или спасет хотя бы одно произведение искусства? Одну жизнь?

Эдит встала. Подставку с ее большой учетной книгой освещал тусклый лунный свет. Она осторожно, стараясь действовать как можно тише, вырвала из книги несколько последних страниц.

Она не знала, как сможет передать эту информацию и кто ей поможет, но была полна решимости начать. «Кто-то должен придумать, как вернуть все это настоящим владельцам, сохранить то, что было важно и наполняло их жизни смыслом. Почему не я?» – Эдит подумала о том, как печатал листовки отец. Такое простое действие, но если бы каждый нашел в себе смелость совершить что-то маленькое, разве не повлияло бы все это на исход событий?

Эдит перевернула первую страницу книги и начала копировать свою опись, строка за строкой. Предмет. Описание. Направление. Первоначальный владелец.

44

Чечилия

Милан

Апрель 1491

Удастся ли ей в результате что-то изменить?

Чечилия сидела на кровати и задавалась этим вопросом, слушая, как поэт Бернардо читает свое новое произведение:

Но чем больше возвеличивал ее поэт, тем ничтожнее чувствовала себя Чечилия. Она погладила толстое брюшко Виолины. Белая собачка вытянулась у нее на ногах и дремала, разложив уши на коленях хозяйки, а подушечки лап – на ее животе. Сидя на высокой кровати, Чечилия наблюдала за тем, как собака лениво открывает и закрывает глаза, то задремывая, то просыпаясь, чтобы посмотреть на Бернардо, который взад-вперед ходил по комнате перед Чечилией.

Бернардо продолжал:

– Что такое природа и искусство, – сказал мастер да Винчи и поднял вверх кисточку.

– На этот счет вы правы, мой друг. – Бернардо пером вычеркнул слово на пергаменте и проговорил: – Что есть природа и искусство. Так много лучше.