Читаем Сумерки в полдень полностью

Морщинистые, отвисающие щеки Чемберлена покрылись бурыми пятнами: этот маляр, которого он так превозносил в Лондоне, уверяя, что на его слово можно положиться, обвел премьер-министра Великобритании вокруг пальца, как опытный делец обводит глупого юнца. Не осмеливаясь, однако, обвинить Гитлера в вероломстве, он стал доказывать излишнюю жестокость новых требований к Чехословакии, которая искренне желает жить в мире с Германией. Гитлер ответил на это длинным и злым монологом о кознях Праги против миролюбивой Германии. Споры и препирательства были долгими и бессмысленными, их участники разошлись поздно ночью, так и не достигнув соглашения.

Возмущенный и обиженный премьер-министр всю дорогу молчал, и, когда посол Гендерсон стал успокаивать его, Чемберлен сердито воскликнул: «Но ведь в Берхтесгадене он дал слово: отдаст Чехословакия Судетскую область Германии, и у него, у Гитлера, к ней больше никаких претензий». Посол осторожно напомнил, что Гитлер уже не раз нарушал свое слово. И тут Чемберлена взорвало. «Он дал слово мне! — визгливо выкрикнул он. — Мне! Мне!» Он повторял это несколько раз, как бы подчеркивая, что Гитлер мог обманывать кого угодно, только не его, премьер-министра великой державы, человека, носящего столь славное имя.

Но, к удивлению Хэмпсона, Чемберлен негодовал на обманщика и шантажиста недолго. На другое утро он послал Гитлеру письмо и, получив ответ, написал другое, и пока в тот день шла оживленная переписка между отелем «Петерсберг» и отелем Дреезена, Чемберлен с прежним благодушием смотрел со своего балкона на Рейн, сверкающий под солнцем, на равнину, которая расстилалась за рекой. Возвращаясь в комнату, где работали над новыми письмами и меморандумами Стрэнг и Рэдфорд, он поторапливал их: «Нужно найти приемлемый для них и для нас выход. Нужно непременно найти выход! Вы даже не представляете, как это важно для меня…»

Уже поздно вечером, убедившись, что переписка ничего не дает, Чемберлен вдруг объявил, что хочет побывать в Годесберге, чтобы проститься с Гитлером. Они опять спустились с горы, пересекли на пароме Рейн и снова поднялись по ступенькам знакомого отеля. Насупленный Гитлер встретил гостей удивленным и сердитым взглядом: за каким чертом вас принесло? И премьер-министр виновато пробормотал, что не посмел уехать в Лондон, не попрощавшись с хозяином и не поблагодарив его за гостеприимство. Однако вместо того, чтобы пожать руку и раскланяться. Чемберлен попросил разрешения еще раз поговорить с «мистером рейхсканцлером». Разговор, на который Хэмпсона не пригласили, продолжался долго, и, когда он кончился далеко за полночь, премьер-министр и рейхсканцлер предстали глазам ожидавших их в соседней комнате, как влюбленные супруги, помирившиеся после бурной ссоры: они держались за руки и, заглядывая друг другу в глаза, растроганно улыбались. Чемберлен сказал Гитлеру, что искренне рад тому, что между ними возникло наконец взаимное доверие, которое поможет им преодолеть не только нынешние трудности, но и обсудить и решить в том же духе другие важные проблемы. Гитлер поблагодарил его за «добрые слова», добавив, что целиком разделяет мнение и веру «герра премьер-министра».

На пароме Чемберлена окружили корреспонденты, продежурившие весь долгий вечер и часть ночи в баре отеля. Протиснувшийся вперед толстяк Чэдуик спросил, изменила ли эта ночная встреча непреклонную позицию Гитлера.

«Нет», — отрезал премьер-министр.

«Изменилась ли ваша позиция?» — продолжал допытываться Чэдуик, и премьер повторил свое категорическое: «Нет!»

«Значит, обстановка безнадежна, сэр?»

«Мне не хотелось бы так говорить», — уклончиво произнес премьер-министр.

Уоррингтон, потеснив немного американца, подвинулся поближе к Чемберлену и вкрадчиво спросил: «Скажите, пожалуйста, сэр, сделает ли теперь Европа поворот от мира к войне?» Все насторожились. Премьер-министр помолчал, будто впервые задумываясь над этим, потом произнес: «Это целиком зависит от чехов».

«От чехов?» — удивленно переспросил Чэдуик.

«Да, от чехов», — повторил Чемберлен, повысив голос.

«Но это же чудовищно, мистер премьер-министр, — проговорил Барнетт, втискиваясь между Уоррингтоном и Чэдуиком. — Немцы отказались от своего предложения, когда чехи приняли его, выдвинули новые, еще более бессовестные требования, а вы возлагаете вину за мир или войну в Европе не на них, а на чехов».

«Я не возлагаю на чехов никакой вины».

«Нет возлагаете, — упрямо повторил Барнетт. — И возлагаете намеренно, чтобы чехов обвинили во всех бедах, которые могут обрушиться теперь на Европу».

«Вы пьяны!» — взвизгнул премьер-министр и, круто повернувшись, стал пробиваться через окружавшую его толпу к двери своего салона.

«Нет, мистер премьер-министр, я не пьян! — крикнул ему в спину Барнетт. — Во всяком случае, не больше, чем обычно. А вы убегаете, потому что я сказал правду».

Вильсон и Гендерсон поспешили за Чемберленом. Однако, сделав несколько шагов, посол повернулся к Барнетту.

«Как вам не стыдно!» — упрекнул он.