Читаем Сумерки полностью

— Позвони мне и скажи, когда надумаешь ехать. Я пришлю машину.

Однако Север заметил его колебание.

— Может, ты боишься? — спросил он.

Никодим рассмеялся.

— Если бы я боялся, я бы сказал, что машина неисправна.

Послышался мелодичный удар гонга.

— Стол накрыт, — сказал Никодим. — Оставайся у меня, пообедаем вместе, поболтаем. У меня сегодня никого не будет.

Старик обрадовался. Дома ему пришлось бы обедать одному или дожидаться четырех часов, когда приходят с работы Марилена и Влад. Никодим протянул руку и нажал невидимую среди зелени и роз кнопку. Вошел слуга в зеленой ливрее, белых чулках и черных башмаках с большими серебряными пряжками.

— Поставьте еще один прибор.

Слуга поклонился и исчез. Никодим взял Севера под руку, и, тихо разговаривая, они неторопливо двинулись по аллее к дому.

В огромной столовой, застланной красно-черным ворсистым ковром, поглощавшим звуки шагов, стояла массивная мебель черного дерева. Строгие высокие стулья были обиты красной кожей. На одной стене висело черное распятие с белым алебастровым Христом, а на другой между двух изящных хрустальных канделябров копия картины Паоло Веронезе «Брак в Кане».

Прежде, чем сесть за стол, Никодим тихо и непринужденно благословил трапезу. Сели. Тот же слуга в зеленой ливрее разлил в хрустальные бокалы цуйку из бутылки, обернутой в рафию.

Чокнулись.

— Доброго здоровья и благополучия, дорогой Север.

— Благослови тебя господь, Никулае, здесь у тебя я нахожу успокоение.

Начали с икры и маслин, помидоров и белого перца, затем слуга принес в серебряной супнице чорбу с фрикадельками и разлил по тарелкам. Никодим тем же барственным жестом отослал слугу. Север повязал белоснежную крахмальную салфетку. После жидкой тюремной мамалыги и Марилениных постных супов Север, причмокивая, вкушал ложку за ложкой эту божественную чорбу. Но еще больше наслаждался он сервировкой: совсем как в давние благодатные времена!

— Слушаешь ли ты «голоса»? — спросил Север, отщипывая кусочек хлеба.

— Редко. Надоело слушать вранье.

— Гм… Неужто вранье? А я слышал, будто «железный занавес» доживает последние дни.

Никодим насмешливо хмыкнул.

— Кто это тебе сказал?

Север постеснялся сослаться на сторожа Киву и скороговоркой промямлил:

— Один приятель, полковник, ты его не знаешь…

— И ты ему поверил? — рассмеялся Никодим. — Эти сказки я уже раз сто слыхал. Глупости. В Румынии никогда не бывало столь устойчивого режима, как сейчас, поверь мне…

— Ты как будто этому рад?..

— Я говорю то, что есть…

— Гм… А тебе кто сказал?

— Господь дал мне и глаза, и уши, и разум, чтобы самому видеть, слышать и соображать…

— Уж не пойму, Никулае, пессимист ты или реалист?..

— Реалист, поверь, дорогой Север, трезвый реалист…

— Значит, по-твоему, у меня нет никакой возможности вернуть свой дом и…

— Рад бы тебя не огорчать, но боюсь, что надеешься ты зря. Видишь ли, дорогой Север, мы тогда с тобой посмеялись, как два безумца, предложению Олимпии, царствие ей небесное, а надо было ее послушать, отдать дом церкви. Теперь я бы сумел что-нибудь для тебя сделать…

Епископ позвонил, слуга внес на подносе голубцы в виноградных листьях.

Север в душе согласился с Никодимом. Но кто мог тогда предположить, что все это так затянется? Он полил голубцы сметанным соусом. Ах, как это вкусно, просто тает во рту!

— А ты, Никулае, не бедствуешь, — не удержавшись, восторженно сказал Север.

— Господь милостив, — шутливо буркнул Никодим и тут же добавил, — такова политика властей…

Выпив по стаканчику минишского вина разлива 1932 года, друзья снова расчувствовались и принялись вспоминать лицейские годы в Сибиу.

На десерт подали в серебряной вазе персики, каждый величиною с кулак. Север, пренебрегая епископским ножом с вензелем на ручке, орудовал своим любимым перочинным и осторожно очищал персики от пушистой кожурки. Часов около трех, выпив напоследок ананасного ликера, они поднялись. Никодим, опираясь на резную палку с набалдашником из золоченого серебра, сошел вниз, проводив Севера до дверей, в которые никто, кроме епископа, ходить не смел. Старик сразу загордился, в нем проснулось прежнее чувство собственного достоинства.

Возвращался он домой не спеша. Улыбался ласковому осеннему солнцу, приятно гревшему его старые кости. Он знал, что у него может разболеться живот от такого плотного обеда, да еще сразу же после голодовки. Но этот обед живо напомнил ему добрые старые времена, а такие воспоминания стоили любых мучений. Цуйка, вино, ликер! Север снял шляпу, подставив осеннему ветерку свои серебристые, слегка вьющиеся волосы. Что там ни говори, а жизнь стоящая штука; даже сейчас она не лишена прелести. Нет, нет, он еще не собирается умирать и постригаться в монахи тоже не желает. Зачем постригаться в монахи, если все равно не станешь епископом. Ах, какой душистый был этот ликер!.. Дома нужно будет немного отлежаться, подремать… в мягкой чистой постели… Бедная Олимпия!.. Вот она… жизнь!..