Читаем Сумерки полностью

Стемнело. В окнах зажигались огни. Наконец старик дотащился до своего дома. Хотелось пить. Как же давно он не мылся. Дворника нет, ключей от лифта тоже нет. Старик стал подниматься на третий этаж пешком. Через каждые три ступеньки он останавливался, чтобы передохнуть и отдышаться.

Дверь. Звонок… Это Марилена. Он узнал се легкий шаг. К горлу подкатил комок.

— Папа Север!

Он вошел в переднюю, и чемоданчик, столь бережно хранимый все эти долгие месяцы, выскользнул у него из рук. Север уткнулся Марилене в плечо и заплакал. Она осторожно взяла его под руку и повела в комнату. Как хорошо, что он вернулся! Влад еще на работе, как же он обрадуется!

Их комната. Его комната и Олимпии. Раньше в ней жил Влад. Их с Олимпией вещи. Тихо, уютно. Старик успокоился. Снял пиджак. Марилена смотрела на него с порога. Олимпия, вероятно, на кухне. Значит, опять чувствует себя неплохо, — ну и слава богу!..

— Пойду приготовлю ванну. Соберу что-нибудь поесть.

Он повернулся к Марилене. И засмеялся. Ему стало легко и радостно — он дома! Ванная, домашняя еда…

— Олимпия на кухне?

Марилена не ответила. Она только глядела на него, и глаза ее медленно наливались слезами. Север еще ничего не понял, но смех застыл у него на губах.

— Где же Олимпия? — спросил он.

Марилена не отвечала. Он огляделся. Обе постели застланы так, словно на них давно уже никто не спал. Марилена бросилась к нему, прижалась…

— Папа Север… папа Север… ты только… — она впервые обратилась к нему на «ты», — мамы нет… она тяжело болела, мучилась… теперь она наконец обрела покой…

Всю ночь он не сомкнул глаз. Медленно затихал ночной город. Комната, слабо освещаемая уличными фонарями, погрузилась в тишину. Старик, широко раскрыв глаза, смотрел в потолок. Надо было собраться с мыслями, решить, что делать дальше. Мысли путались. Забывшись, он протягивал руку к соседней кровати и всякий раз отнимал обратно. Он не мог поверить, что Олимпии больше нет, не мог поверить, что она ушла навсегда. Ему казалось, что она просто на кухне, что сейчас она вернется. Он протягивал руку и убеждался, что соседняя кровать пуста. Постепенно он впал в забытье. В призрачном освещении комнаты ему вдруг почудилось, что Олимпия, как иногда бывало, стоит у окна. Сам не зная отчего, он испугался, сел на краю кровати, спустил ноги. На фоне окна четко вырисовывался силуэт.

— Это ты, Олимпия? — сдавленным голосом спросил он и зажег на тумбочке ночник.

Может же такое почудиться! Это был пиджак, он сам повесил его на дверцу шкафа. Север отпил глоток воды и погасил свет. Значит, Олимпии нет больше…

На следующий день старик надел черный костюм, старый, но опрятный, и отправился к господину Магецу, своему парикмахеру. После ванны он чувствовал себя неплохо. Даже, пожалуй, хорошо. До неприличия хорошо. Правда, он был еще слаб, но на душе стало легче, словно он избавился от тяжести плоти.

Раньше салон господина Магецу находился в соседнем с северовским домом, между бакалеей и книжным магазином, но теперь парикмахер работал в объединении «Гигиена». В зале Магецу был не один, поэтому он не кинулся навстречу Северу, но старик понял, как он рад встрече по выражению его глаз, по той заботливости, с какой он повязывал Северу салфетку и усаживал в кресло.

— Примите мое соболезнование, господин адвокат, — сказал парикмахер, подравнивая ему ножницами бороду.

Старик кивнул.

— Благодарю, благодарю… — пробормотал он.

После недолгого молчания Магецу спросил шепотом:

— Когда вернулись?

— Вчера.

— И как вы только вынесли? Тяжело пришлось?

Север отмахнулся, и жест этот можно было понять двояко: либо «не стоит об этом», либо «обошлось». Старик был горд собой, он вел себя сдержанно, и не только из предосторожности, но и из желания прибавить себе веса.

— В другой раз, — сказал он мрачно.

— Понимаю, понимаю, — многозначительно ответил парикмахер.

Пока господин Магецу отряхивал его щеточкой, Север оглядывал себя в зеркале. Вот он опять стал похож на себя прежнего. Во всяком случае, борода, благодаря опытным ножницам Магецу, а это уже немало, хотя седины в ней, кажется, прибавилось.

Он купил в церкви две свечки и в цветочном магазине две розы. Цветы стоили невообразимо дорого, старик не мог себе позволить купить больше. Теперь придется экономить на всем. Он сел в трамвай, дороги пешком до кладбища он бы не осилил.