Читаем Сумерки полностью

Пока Дамиан звонил из кабинета по телефону, старик открыл шкаф и достал китайскую красного лака шкатулку, взял брошь с пятью наполеондорами. Ее можно продать, не боясь обвинения в спекуляции валютой: монеты были спаяны намертво, с обратной стороны был замочек. Наполеондоры не могли считаться монетами. Старик взвесил брошь на ладони — воспоминания были тяжелые: глаза той девчушки Эржи, голубые они или карие? Как все забывается! Ее пухлый большой рот он помнил, белую кожу… Он почувствовал, что на него смотрят, — смотрела Олимпия огромными, полными ужаса глазами. Сейчас она спросит, зачем ему понадобилась ее брошь? Что ответить? Но она ничего не спросила, блестящая безделушка не привлекла ее внимания, не пробудила никаких воспоминаний.

Вернулся Дамиан:

— Он приедет через полчаса.

Север растревожился. Втайне он надеялся, что Рамиро в отъезде, что он откажется, что хотя бы отсрочит визит. Но нет, сейчас он будет здесь, значит, Олимпии и впрямь нужен врач, который лечит сумасшедших, значит, нужны деньги, несчетное количество денег, потому что одним визитом не обойдешься. Понадобятся заграничные лекарства, которые бывают только на черном рынке. Он протянул Авраму брошь.

— Сделай милость, Аврам, попробуй продать эту штуковину. Тебе виднее кому…

Север хотел сказать, что Авраму, — кого он теперь только не лечит, — легче будет найти покупателя. Аврам привык видеть эту брошь на Олимпии, но тут требовалось оценить ее с деловой точки зрения. Он надел очки в роговой оправе и подошел поближе к окну. На Олимпию они не обращали внимания, точно ее тут не было.

— У кого, ты думаешь, найдутся на это деньги? — пробормотал он скорее для самого себя.

— На черном рынке. Или у коммунистов…

Аврам снисходительно улыбнулся.

— Знаешь, Север, за эти годы я убедился: некоторые из них действительно верят в свое дело.

Олимпия рассеянно смотрела в окно, грызя ногти. Север заложил руки за спину и прислонился к печке.

— А я им не верю. Из грязи в князи — это беззаконие, — сказал он мрачно. — А беззаконие — это закон несправедливости.

— Верно. Но закон невозможно привозить из-за границы… Это не предмет импорта.

Что он имеет в виду? Он хотя и похож на громилу-мясника, но в политике тонко разбирается и часто бывает прав. Про американцев он, что ли?

Аврам, однако, не стал уточнять. Он подбросил брошь в воздух — поймал и, посмотрев Северу в глаза, спросил:

— Сколько?

— Три.

— Гм.

— Комиссионные один к десяти, — поспешил успокоить Север.

Аврам снова принялся играть брошью.

— Мда-а, — промычал он, а сам подумал, что недурно бы приобрести эту вещицу за полцены, и заодно получить комиссионные. Старик все равно на ладан дышит, брошка ему не нужна, да и деньги ни к чему, а он, Аврам Дамиан, еще полон сил, у него семья на шее, дети, внук, так что не стоит проявлять излишнюю щепетильность. Того и гляди, кабинет у него закроют, оборудование отнимут для какой-нибудь больницы. Нет, это его долг, он просто обязан как отец семейства позаботиться, чтобы дети не голодали, а эта брошка неплохой капитал. Он сжал ее в руке и опустил в карман.

— Попробую через кого-нибудь загнать на черном рынке… Расписку оставить?

Старик замахал руками.

— Что ты, что ты, Аврам, милый, мы же сто лет знакомы.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в спальне появился доктор Рамиро. Старику показалось, что вошел сумасшедший — так тяжел был его неподвижный взгляд из-под черных насупленных бровей. Рамиро был высок, грузен, почти совсем лыс, и лоб у него от этого казался неправдоподобно большим. Он молча протянул руку Авраму, потом оробевшему Северу.

— Добро пожаловать, коллега, добро пожаловать, — суетливо заговорил Аврам.

Олимпия смотрела на врача остановившимся взглядом затравленного зверя, сунув пальцы в рот и судорожно забившись в самый дальний угол. Рамиро ткнул в ее сторону длинным оттопыренным мизинцем.

— Речь об этой даме?

— Да… она разнервничалась, — осторожно пояснил Север.

Доктор обернулся к нему.

— Попрошу всех удалиться.

— Конечно, конечно, коллега, — заторопился Дамиан.

Они вышли в соседнюю комнату, холодную, нетопленую, и тут Аврам дал волю своему оскорбленному самолюбию, прошипев:

— Шарлатан! Строит из себя невесть что! Тоже мне, пуп земли! Мы к нему обратились за советом, а он нас же и выставил за дверь!

— Не принимай близко к сердцу, Аврам! — успокаивал его Север, — он же привык иметь дело с ненормальными. Только бы помог ей!..

— Поможет он, как же! Чертов мошенник! — и осекся, встретив испуганный взгляд Севера. — Не сомневайся, поможет, конечно. Говорят, у него метода самая современная…

Старик молчал. Он прислушивался: из спальни не доносилось ни звука, только время от времени поскрипывал паркет под тяжелыми шагами Рамиро. И вдруг раздался голос Олимпии:

— Нет, «Фальстафа» написал Верди.

Голос был звучным, спокойным и бесстрастным. И опять — тишина и поскрипывание паркета.

Минут через десять Рамиро вышел. Плотно прикрыл за собой дверь и посмотрел на Севера, Север почувствовал, что надо что-то объяснить, рассказать и неуверенна забормотал: