Читаем Сумерки полностью

— Господа, у меня нет сомнений, что медицинский факультет, этот краеугольный камень будущего университета, в самом ближайшем времени станет реальностью. Материальные наши возможности ничтожны, и если мы все-таки дерзнули пригласить вас сюда, то лишь потому, что считаем: час великих свершений пробил! Нет, не только для нашего города, не только для нашего уезда, но и для всей нашей страны! И поэтому дело создания медицинского факультета — дело государственной важности!

Он умолк и строго оглядел аудиторию, словно проверял, все ли прониклись важностью доверенного им дела.

— И для государства, и для человека, господа, — продолжал он, — главное в жизни престиж. Тот, кто теряет престиж, теряет его навсегда, а тот, кто его сохраняет — не роняя, тот его сохраняет — будь то человек или государство. Так будем же дорожить престижем нашего города, нашего уезда, нашей страны!

Север нахмурил брови, он всегда хмурил брови, когда чего-то не понимал. Сейчас он не понимал, кто роняет престиж и кто его сохраняет. Впрочем, Опрян есть Опрян, сколько Север его ни слушал, никогда ничего не понимал… Может, потому и жена Опряна сбежала с его шофером. Потом-то она вернулась. Правда, говорят, Опрян долго не хотел ее принимать обратно, но шофер пригрозил: если не заберешь свою бабу, пойду в «Румынское единство» и расскажу, куда, бывало, тебя возил. И Опрян сдался. «Одно время, — вспоминал старик, — Олимпия собиралась созвать комитет и исключить из благотворительного общества госпожу Опрян. Но раздумала, решив, что приличнее сделать вид, будто ничего не знаешь, чем нарываться на скандал, который неизвестно еще чем кончится. Север тогда сказал ей: «Можно подумать, что в вашем обществе только одна шлюха!» Но все это давняя история…

— Для нашей страны, — говорил Помпилиу Опрян, — настало трудное время. И казалось бы, я со своим проектом рисковал прослыть фантазером. Но ни один человек не упрекнул меня, ни один не сказал: «До университета ли нам сейчас?» Нет! И я это расцениваю, как одобрение моей идеи, и хочу поделиться нашими планами. Наши предки, господа, переживали еще более трудные времена! Пусть над нами, шумя крылами, летает смерть, — жизнь возрождается из смерти! И, может быть, именно в смерти зарождается жизнь!

Он перевел дух, выпил полстакана воды и поставил его обратно на желтый с красным жестяной поднос, казавшийся аляповатой заплатой на блестящей поверхности стола.

— Да, господа, у нас есть еще возможность показать всем нашу жизнеспособность. Медики горячо поддержали нашу идею. Предлагаю учредить исполнительный комитет, организовать группу «друзей университета», административный совет и избрать делегацию, которая вынесла бы наш проект на обсуждение к министру…

Хлопки прозвучали отчетливее и увереннее, чем вначале.

— Переходим, господа, к обсуждению, — объявил Помпилиу Опрян и сел.

По залу прошел легкий шумок, но никто не попросил слова. Епископ Никодим заерзал.

— Это мой долг, — шепнул он Северу, будто прося прощенья, и поднялся с величественностью, которая стала за долгие годы привычкой. Голосом пастыря, наставляющего свою паству, он обратился к сидящим в зале:

— Праотцы наши, учреждая епископство, пеклись не о том лишь, чтобы было кому крестить, венчать да причащать, а пеклись они прежде всего о том, чтобы свет божественной истины рассеял тьму невежества нашего. В тяжкие времена учреждалось епископство…

«Переливает Никулае из пустого в порожнее, — думал Север. — Обязательств на себя брать не хочет, вот и расточает елейные речи, умасливая «ратника просвещения» Помпилиу Опряна. А польщенный «ратник», мотая головой, как лошадь, отнекивается: «Ах, увольте, увольте, какой же я ратник?» Словно без него это не известно».

Никулае заторопился.

— Да поможет бог нашему делу. Да послужит университет на благо городу нашему и просвещению душ. Благословение всем, кто внесет свою лепту в наше общее дело! — и Никодим, перекрестив всех, сел.

Затем плаксивым голосом запричитал Стан Мэзэрин, ухитрившись не упомянуть ни о своих трамваях, ни — что еще удивительнее, — о факультете. Примарь Илие Мэнэилэ говорил из осторожности не только тихо и сипловато, но и до неприличия коротко.

— От всей души… э-э, не так ли?.. идею создания факультета… И постараемся, не так ли?.. сделать все возможное и… э-э… невозможное… Благодарим за начинание, не так ли?.. и присоединяемся…

Господину Гринфельду до смерти хотелось курить и, желая хоть чем-то себя занять на этом бесполезном на его взгляд сборище, он попросил слова. Говорил он, размахивая правой рукой, в которой, казалось, держал свою любимую трубку. Северу понравилось, с каким изяществом Гринфельд поставил на место Помпилиу Опряна и всю его шайку царанистов.

— Национал-либеральная партия, к которой я имею честь принадлежать, активно содействовала благоустройству города, возведению православного собора, и не менее активно намерена содействовать и созданию университета…