Читаем Сулла полностью

Цинна посмотрел с обрыва вниз, и ему стало не по себе: сколько людей – виновных и невинных – нашло здесь свой конец! Беспощадна Тарпейская скала. Внизу, у ее подножия, – острые камни. Они не дадут приговоренному к смерти продлить мгновения земной жизни. Свалился со скалы – гибель верная! Вот куда привел его этот Сулла.

«Он может позволить себе все, что угодно, – подумал Цинна. – Не побрезгует даже предательским ударом…»

Они стояли вдвоем. Никого поблизости. Их люди – в отдалении. Никто не сможет услышать слов клятвы. Только боги…

– Цинна, – торжественно начал Сулла. Мозаика на его лице обозначилась так ярко, что казалась специально раскрашенной. – Цинна! Перед лицом этой страшной пропасти, которая означает Смерть, хочу повторить свое обещание: всеми силами буду добиваться твоего избрания в консулы. Причину, почему я действую так, а не иначе, я тебе уже объяснил. Прошу только одного – клятвы верности. Не сообщничества, но лояльности в отношении меня. Ты можешь словесно изобличать все мои промахи. Но не предпринимай против меня тайных враждебных действий.

– Только и всего? – спросил Цинна, который все более и более дивился этой невиданной и странной церемонии.«И кто только ему внушил ее?» – спрашивал он себя.

– Только и всего, – ответил Сулла.

Цинна сказал:

– Допустим, Сулла, на одну минуту допустим… Ну, скажем, возьму и откажусь принести клятву… Что тогда?

Сулла спокойно, очень спокойно, с достоинством ответил ему:

– Ничего… Тогда ничего. Тебя просто не выберут в консулы… Такой случай, которым я предлагаю тебе воспользоваться, бывает только раз в жизни. А ты уже не молод, мой дорогой Цинна. Седина пробивается на висках. И не только на висках. Поклянись мне и повтори эту клятву на людях. При свидетелях.

Эта прямота, как ни говори, достойна уважения. В ней нечто такое, что не может не вызвать невольного уважения. Даже к такому человеку, как Сулла. И Цинна сказал:

– Я согласен.

– Вот за это спасибо тебе! – Сулла продолжал в торжественном, нарочито приподнятом тоне: – Я мог пригласить великого понтифика прямо сюда. Или кого-либо из понтификов, дабы придать оттенок божественности нашему договору, твоей клятве. В конце концов, мы сами могли пойти в храм к великому понтифику. Но я полагаю, что уговор двух мужей на этой скале не нуждается в особом освящении. Это место достаточно священно и достаточно мрачно, чтобы требовалось еще что-либо дополнительное.

– Это так, – согласился Цинна. – И я готов дать клятву. И, если надо, повторю в Капитолии. При свидетелях.

– Вот здесь, – сказал Сулла, – на этом месте скоро свершится правосудие… – И замолчал.

– Какое? – спросил Цинна, не выдавая вдруг нахлынувшего волнения.

– Разве не слыхал?

– Нет.

– Гм… – Сулла толкнул носком башмака небольшой камешек. Он покатился к обрыву. И – полетел. Вскоре донесся оттуда, снизу, как из бездны, сухой, но явственный треск; это камень ударился о камни.

– Какое же правосудие, Сулла?

Сулла объяснил:

– Здесь казнят подлого убийцу Сульпиция.

– Вот как! – Цинна не предполагал, что услышит что-либо подобное. – И кто же это?

– Только не я! – жестко бросил Сулла.

– Я так и думал, – усмехнулся Цинна. – Кто же он?

– Подлый раб… Раб, поднявший руку на господина своего, будет сброшен с этой скалы! Я уже сообщил об этом сенату.

– Одобряю, – сказал Цинна. – Это хорошо.

– Так решил я, – подчеркнул Сулла.

Солнце клонилось к морю. Спала жара. Вокруг насколько хватает глаз – великий Рим. Дома, дома… Квартал за кварталом. И все они разделены мелкими, длинными и грязными улицами. И по всем улицам с самого раннего утра и до позднего вечера снуют люди, точно муравьи. Отсюда, с Капитолийского холма, хотя он и не очень высок, видно все, ясно все. И эти двое, беседующие у Тарпейской скалы, как бы воспарили над городом.

– Сулла, – сказал Цинна, – я готов поклясться. Но я хотел бы услышать – в чем?

– Я же сказал, Цинна.

– Нет, нет. Это общо. Я бы хотел услышать слова, которые, в свою очередь, желал бы услышать ты из моих уст.

– Что ж, изволь, – почтительно сказал Сулла.

Он собрался с мыслями. Потер лоб, словно недоставало ему мыслей. Взглянул на Палатин. Посмотрел туда, где сверкал на солнце кусочек Тибра. И сказал:

– Ну, что-нибудь вроде этого… Я, Цинна, клянусь у этой скалы, что всеми силами, всем своим разумом, помыслами буду защищать республику. Я, Цинна, клянусь в том, что, будучи консулом, употреблю все свои знания и силы на то, чтобы возвеличить республику, воспрепятствовать любой диктатуре, любой тирании, дабы традиции предков наших, дабы их высокие желания, воплощенные в республике, жили вечно. Всегда! Пока светит солнце. Как говорили древние египтяне – не эти – огородники, бахчеводы, цожиратели луковиц, а древние: вечно, вековечно. А еще клянусь…

Цинна вдруг насторожился. Он понимал, что все сказанное – не самое главное. Не это важно. Не об этом в конечном итоге пойдет речь. Кульминация наступит сию секунду. Сейчас. Через мгновение. Итак…