Читаем Суфии полностью

Настоящая борьба за обретение истины частично выражается в отказе от всякой борьбы вообще. Это суфийский парадокс, который нашел отражение в следующих строках:

Даже к смыслу самой веры суфию необходимо подходить способом, который обычному человеку покажется эллиптическим. Подобно прежним мастерам, Бартон решает эту задачу с помощью кажущегося парадокса. Он говорит, что вера, взятая в целом, одновременно является и ложью, и истиной. «Подобно зеркалу, разбитому в куски, разбросана по свету Истина, ⁄ И каждый, кто нашел ее обломок, себя владельцем целого считает». Непреображенный человек склонен принимать за истинную веру нечто безжизненное и лишенное движения по причине своей, как сегодня говорят, обусловленности. Такая ложная вера сильна, «а почему? Да потому, что сын земли в своих фантазиях настырен ⁄ и требуется мудрый человек, чтоб пробудить его от грез, наивной юностью взращенных». Он повторяет в точности мысль Руми, когда тот спрашивает, когда же, наконец, слушатель перестанет мечтать о сладостях детства.

Однако вернемся к нашей беседе. После того, как Бартон показывает несостоятельность расхожего учения о душе, фанатик в ответ бросает ему обвинение в материализме, считая, что суфий подводит именно к нему.

Но у Бартона нет на него времени. Он говорит, что религию человек получает по месту рождения; вера в том виде, в котором люди ее знают, формируется под влиянием внешних условий. Автор снова сталкивает между собой представителей разных религий; индиец презирает франка, мусульманин обличает политеизм, буддист называет конфуцианца собакой, татарин заявляет, что мысли о грядущем делают человека неэффективным и безответственным в этом мире. Тут в разговор вступает суфий:

Незнание собственного невежества – самый большой враг человека. Истину следует искать правильным способом и с радостью в сердце. «…Отступись от Почему и ищи Как».

Вглядываясь в будущее, поскольку в среде своих современников он не находил отклика, Бартон говорит себе, что послание его для дней грядущих, когда мудрость найдет свое место среди людей и «эхо голоса, молчащего доселе, разбудит напряженную струну».

Взрыв суфийской активности, произведенный Касыдой Бартона, которая увидела свет шестьдесят лет назад, был параллельно продублирован Вильберфорсом Кларком, осуществившим перевод и адаптацию «Даров». Работы Кларка и Бартона расчистили почву, достаточно ясно показав, что дервишеская философия весьма отличается от того, как ее в то время оценивали на Западе. Этим они, по крайней мере, создали необходимую основу для дальнейшего исследования если не суфийской практики, то суфийских идей. Соединив мостом суфийскую мысль с чувствами и настроениями современной западной культуры, Бартон дал возможность мыслящим людям Запада воспринять важнейшие суфийские концепции. Теперь очередь была за Картрайтом, ему мы обязаны столь же значительным произведением, которое, в обличии псевдовосточной романтической поэмы, являлось презентацией некоторых подлинных переживаний, связанных с жизнью суфия.