Читаем Судьба ополченца полностью

— Вот несчастье, один мужик с деревни уже сходил в управу. То ли в полицию записываться, то ли еще чего. Его там видели. Мой хозяин подошел, тот курит, а запах дыма — не самосада, махорки, спросил: «Ты что, махоркой разжился?» А тот: «Добрый человек подарил». Теперь в своей кошаре свой волк завелся.

Днем, спрятав оружие, пошли по двое в соседние деревни за продуктами.

Поздно вечером накануне ухода распрощались с хозяевами. Но уже сон был не в сон. Встали по-темному, еще солнце не всходило, лежал туман по долине. Обулись, завернув ноги в чистые портянки, и стали выходить тихо, по одному за бузину, в лес. Сбоку от двери было небольшое окно, на нем лежала в тряпочке соль, подарок хозяйки. Короленко взял узелок, положил в карман шинели и последним нырнул в гущину леса. Где-то на другом конце деревни прокричал кочет, голосисто объявив о наступлении восхода. Чуть темнели стволы, между ними стлался туман. Ноги мягко ступали, только иногда хруст раздастся и сразу потонет в тумане. Непомнящий вел уверенно, и чем больше светало, тем спокойнее он ориентировался, шли к будущему их дому, будущему пристанищу на зиму сорок первого — сорок второго года…

* * *

Пришел в землянку Вася Никифоров, он еще с перевязанной рукой после ранения под Чашниками, мне нужно сделать его портрет для картины. Возбуждение после рейда еще не улеглось, и мы полны воспоминаний. Рисую, он получается хорошо, в серой шапке, черном полушубке. В это время вошла в землянку Алла Чарикова, партизанка третьего отряда, красивая, с карими глазами, чуть монгольским лицом. Произошла встреча двух людей, сразу полюбивших друг друга.

В лагере существовал закон: ни любить, ни пить никто не имеет права. Время было суровое, и такие аскетические правила диктовала сама жизнь. Мужья уходили от своих жен и детей на борьбу с врагом, а не для сладкой жизни. За нарушение этой заповеди Василий Никифоров, начальник штаба отряда, был разжалован, а Алла должна перейти линию фронта. С картины по приказу командования я должен убрать портрет Василия, а вместо него вписать другого командира.

Вася пообещал:

— Знаешь, Николай, ты не записывай меня насовсем, а пойду я тут на одну операцию и так сделаю, что назад меня же в картину поместят.

Я и не думал его записывать. Портрет в картине был только намечен, и я не трогал его, лишь пригасил чуть, добавив соли, чтобы не сохла краска, а совсем не убирал, все оттягивал, был уверен, что командование изменит приказ. Говорил об этом с Лобанком, с Дубровским, что не может картина о бригаде быть без портрета Никифорова. Я не предчувствовал трагической развязки этой истории.

* * *

Кононова назначил Лобанок вместо разжалованного Никифорова, и было решено вписать его портрет в картину о бригаде на место Василия. Но, если до конца говорить, конечная резолюция, кто войдет в картину, была моя, а у меня было твердое решение на место Василия никого не вписывать. Вместе с тем мне хотелось посмотреть, что собой представляет этот Кононов, бывший бухгалтер, он недавно пришел из-за линии фронта, прислан был Центральным штабом партизанского движения, и командование бригады отнеслось к нему с доверием.

Пришел я в отряд Миши Диденко и сказал Кононову, что по решению командования его надо ввести в картину и я хочу сделать его фотографию. Я почувствовал, как он обрадовался, подкрутил усы, приготовился позировать. Звонов нахмурился и отвернулся. Диденко прищурился в подобии улыбки. И я почувствовал, что и от его улыбки, и от спины Звонова исходит презрение ко мне. Но они ничем себя не выдали, Мишка только сказал:

— А ну, хлопцы, отойдите, не мешайте художнику. Он занят!

Это было уже совсем — за этими словами слышалось: «Ох и сволочь же ты, Николай!»

А Кононов, как по заказу, вставал в бравые позы и охорашивался, прямо гарцевал перед аппаратом, бравого обличья был мужчина, и знал это, — то ногу отставит и замрет, то положит руку на рукоять пистоля, то автомат примерит. Теперь повернулся к хлопцам, занервничал:

— Есть у кого зеркальце? И расческу бы. Хлопцы дружно зароготали:

— Ну красив, красив, чего тебе еще?! — И ко мне: — Сделай его чернявым, а не рыжим.

Это уже ничего хорошего не сулило мне. Но я продолжал щелкать, взводил и взводил затвор. Потом мне показалось мало, попросил Кононова влезть на пенек:

— Будто ты на коне сидишь, а я снизу возьму. И смотри в бинокль.

Тут же услужливо ему поднесли бинокль. Криво улыбаясь, Михаил процедил:

— Ну как есть Чапаев. Давай теперь с шашкой, и коня ему, коня!

Я остановил, мне уже стало жалко Кононова:

— Коня не надо, я ему доделаю коня. — И ахнул: — Ах вот тебе, пленка кончилась!

Кононов сокрушался:

— Жалко, на коне бы здорово получилось.

Я пошел, попрощавшись со всеми. Но руку подавать побоялся, чтобы не нарваться на откровенное признание. Сказал только:

— Надо спешить, проявить поскорей.

Знал, что или Борис, или Мишка придут следом. И точно, пришел Борис. На нары не сел. И у нас с ним состоялось объяснение.

— Что ж ты, — сказал Борис, — я уж при всех не хотел тебе говорить, так сподлючился?! Ты ж с Васькой дружишь!

Я говорю: