Читаем Судьба княгини полностью

– Бедное, бедное дитя, – улыбка сползла с уст московской правительницы. – Это ужасно – вдруг оказаться без материнской любви. Мне жаль, очень жаль… – и поддавшись порыву, женщина вдруг произнесла: – Я хочу ее увидеть, Василий! Твою сестру. Отпиши отцу, пусть привезет.

13 ноября 1424 года

Москва, Кремль

Новый день выдался ярким и солнечным. И – еще более морозным. Вылитая накануне на склон поверх мерзлой травы вода застыла толстой прозрачной коркой в два пальца толщиной, превратившись в длинную широкую дорожку, что начиналась от площади перед крыльцом великокняжеского дворца, шла вниз по склону до канавы, каковая тянулась от Водовзводной башни к конюшням, ныряла в нее, поворачивала и бежала дальше уже вдоль стены на добрую сотню саженей, упираясь в сеновал под дощатым навесом.

Разумеется, устоять перед подобным соблазном не мог никто из подростков – и уже с первыми лучами солнца здесь вовсю катались мальчишки из дворцовой дворни. Кто на санках, кто на рогоже, кто на охапке соломы, а кто и вовсе на собственном седалище. Причем валяющиеся внизу две сломанные прялки[12] и обрывок тулупа подсказывали, что были они отнюдь не первыми весельчаками на ледовой тропе.

После заутрени суровые княжеские стряпчие веселую компанию быстро разогнали, разослав отроков на работы по хозяйству. Ибо сидеть на княжеских харчах за просто так не полагалось никому, хоть ты малый, хоть ты дряхлый. Работа по силам находилась каждому.

На некоторое время на склоне возникло затишье. Но ненадолго. Вскорости тут появились холопы, притащившие несколько санок, обитых поверху кошмой, да плюс к тому несколько старых, вытертых ковров и просто кусков кожи. Подворники прибрали оставшийся еще с ночи мусор – ошметки соломы, рогожу, деревянные обломки, после чего тихо исчезли. И почти сразу после них на край площади со смехом и криками прибежали другие мальчишки – но одетые уже не в простенькие овчинные тулупы и не в серые стеганые кафтаны, а в шубки бобровые да рысьи, да в душегрейки из индийского сукна, с каракулем, да в штанишки бархатные али меховые, в шапки собольи и песцовые.

Отроки быстро расхватали санки – и с громкими криками понеслись вниз по склону, задыхаясь от встречного ветра и придерживая руками шапки на головах. С малым опозданием сюда же подошли дядьки – пожилые в большинстве холопы; бывалые служаки и опытные воины, приставленные к княжичам, дабы учить их ратному делу, умению владеть мечом и луком, мастерству держаться в седле и сбивать на всем скаку рогатиной подвешенное на ветке яблоко. Ну и от бед возможных оберегать. В детское веселье суровые учителя вмешиваться не стали. Чего попусту подростков радости лишать? Праздник Покрова[13] всего раз в году случается!

Мальчишки скатились вниз раз, другой, третий. Разогрелись, раскраснелись, начали скидывать зипуны и шубки. Простого катания им теперь показалось мало – они стали толкаться, норовя спихнуть друг друга вниз, однако вместо этого то и дело срывались вниз сами. Парами, а то и целой компанией. Потом затеяли «петушинные бои»: поджимая одну ногу и прыгая на другой, наскакивали друг на друга, норовя сбить на землю, а еще лучше – на зеркальный лед. Однако сие вскоре им наскучило, и отроки перешли на схватки «верховые». Это когда один мальчишка садился на закорки другого, после чего кидался в атаку на такую же пару друзей, стремясь столкнуть противника с закорок на снег либо опрокинуть обоих на горку – и тогда побежденные с криками отчаяния улетали «в пропасть».

«Верховые» пары тут же стали сбиваться в команды, чтобы нападать на одиночек, те тоже стали собирать «армии» для совместных битв…

В общем – все пошло развиваться, как и во «взрослой» политике. Только без крови.

Однако сражения четырех-пяти «всадников» против пяти-шести возле горки уже не помещались, и развлечение вернулось к началу – отроки снова взялись за санки и ковры и стали по двое-трое скатываться на них вниз.

Ведь любое развлечение в компании – веселее.

Князь Юрий Дмитриевич появился у склона аккурат к этому времени. На сей раз он выглядел не воином, а придворным боярином: не в плаще, а в крытой парчой собольей шубе, украшенной поперек груди золотым шитьем, россыпью похожего на ледяные капельки речного жемчуга и пронзительно-синих агатов, в высокой бобровой шапке, в сапогах красных замшевых и с тяжелым, окованным серебром посохом из темно-бордовой вишни с яхонтовым навершием. И как знатного царедворца, его сопровождали несколько богато одетых бояр и четверо холопов с внушительными косарями на поясах.

– Дядюшка!!! – Русый вихрастый паренек лет десяти, одетый в бархатную ферязь с бобровой оторочкой, голубоглазый и курносый, оторвался от толкающейся возле саней компании, пробежался по мощенной дубовыми плашками площади, с размаху врезался в князя Звенигородского, отчего тот даже сделал шаг назад, и крепко обнял, прижавшись щекой к широкой груди: – Дядюшка, ну наконец-то!