Читаем Суббота, 17-е полностью

Каждое мое слово, как длинный звук, долго висит в воздухе. Как хорошо, что нет света! Я роняю слова, а они остаются живыми и забиваются в угол. Я слышу дыхание Люси и Генки. Я говорю им и себе, и больше себе, чем им.

Говорю и говорю, не сводя глаз с Санькиного лица, и мне вспоминаются всякие мелочи, даже жесты. Даже то, что в тот день Санька порезался, когда брился, и щека у него была заклеена лейкопластырем.

Их было шестеро, а нас четверо. Четыре красные повязки на рукавах. Мы стояли против друг друга, и самый хилый парень в огромной белой кепке, Харя-керосинщик, как узнал я потом, шевелил кулаками в карманах и цедил сквозь зубы редкие слова, как будто сплевывая их на землю:

— Чего уставились, красноперые?

Мы окружили их с четырех сторон, и Санька спокойно сказал Харе:

— Пошли в штаб.

— Иди ты... — выругался Харя.

Санька положил руку ему на плечо.

— Тебе помочь, приятель?

Харя скинул руку и весь ощетинился.

— Ты что руки распускаешь, сволочь?

Он надвигался на Саньку мелкими шагами, маленький и злой.

Санька поднес руку ко рту, и резкий свист разрезал воздух на две части. В одной стороне осталось все, что было в мире, а в другой был пустырь и мы. И здесь происходило нечто странное, ненормальное. Сначала Санька взял Харю за плечи и встряхнул, как мешок с крупой. Харя вывернулся и ударил Саньку кулаком в челюсть. Дальше все произошло очень быстро, до непонятности быстро. Меня ударили в живот, я упал на землю и видел только двигающиеся ноги и грязные ботинки. Все кричали, но тихий Санькин голос показался мне самым громким.

— Ах! — где-то в стороне сказал он.

Не «ох», а именно «ах», как от восторга, а не от боли. Я вынырнул из-под кучи тел. Позади из новых кварталов бежали люди. Справа Харя стоял над Санькой спиной ко мне. Потом он круто обернулся и коротко выкрикнул своим:

— Рвать!

Все понеслись куда-то в темноту, а я побежал к Саньке, запутался ногами в луже, споткнулся и упал на колени, в холодную грязь.

У него было две раны, на груди и на шее, и маленькая ранка на щеке, заклеенная лейкопластырем.

Я сразу почувствовал, что уже ничего не сделать, и подложил руки ему под шею, чтобы голова не касалась земли. Он еще дышал, мучительно, с хрипом, и от хрипа кипела кровь в горле. Я смотрел на его веки и ждал, что они откроются и подмигнут мне. И кончится этот фильм.

Вода в луже стала еще холоднее, она пробралась к моей коже и леденила ноги, а затылок у Саньки был мокро-горячий. Он умер через несколько минут, но я все равно стоял на коленях и держал руки под его головой, а за моей спиной появлялись огромные фигуры людей. Кто-то тряс меня за плечо и звал:

— Володя, Володя...

Сначала это был мужской голос, а потом уже Люся, невидимая и неясная, тормошила меня. Санькино лицо погасло, и я пришел в себя. Генка гудел из угла, закуривая сигарету:

— Я бы этих сволочей к стенке... из автомата... как на войне. — Он помолчал и продолжил: — Санька был честным солдатом.

Да, Генка, правильно. А я был просто штатским. И теперь я понимаю, что нужно уметь быть хорошим солдатом. А тогда не понимал... Это и есть моя вина перед ним.

Я уходил от них поздно. На лестнице было темно и гулко. Мое тело стало легче, как будто я похудел на несколько килограммов. На каждой площадке я дотрагивался рукой до перил. Они не закрывали дверь, пока я не спустился вниз; я чувствовал вверху их теплые лица. Я поднял голову и крикнул на весь дом:

— До завтра!

— Счастливо, Володя! — ответили они оба сразу.

Я вышел на Новый проспект, стоял и ждал, когда у Рыжовых зажжется свет. Наверное, Генка долго не мог найти лампочку. Мимо проходила пара, они тоже смотрели на Санькину улицу.

— Какой торжественный дом, — сказала девушка, — молчаливый и пустой. — Она остановилась. — А вдруг там есть кто-нибудь? И сейчас зажжется свет?

— Пустое, — ответил мужчина. — Он еще не заселен.

— Ну, а вдруг! — настаивала девушка. — Давай подождем.

Мне захотелось, чтобы Генка быстрее нашел лампочку, пока эта пара не ушла. Они уже повернулись, я хотел крикнуть: «Подождите!» — и в это время в окне на четвертом этаже вспыхнул свет. Он был ослепительно ярким рядом с темными рядами стекол.

Девушка захлопала в ладоши и обрадованно засмеялась:

— Я же гово-рила! Я же гово-ри-ла!

Мужчина обнял ее за плечи, и они пошли по проспекту. А я пошел за ними. Шел и знал, что в час я приду домой, в комнату, где пахнет пирогом, сорву листок с жирными цифрами —17, октябрь, суббота, — а потом поправлю твой портрет и скажу тебе: «Добрый вечер, Санька». И ты мне обязательно ответишь со стены: «Привет, Володька».