Читаем Стужа полностью

«Должен вам заметить, — сказал художник, — что всякий дальнейший шаг замышляется совершенно иначе, что дальнейший шаг совершенно иначе осуществляется; это те же самые добродетели и те же самые вопросы, те же разъемы внимания, те же впечатления, те же причины, но до ужаса иные следствия… Только мне трудно вам объяснить, я мог бы заговорить с деревом, с силуэтом, да-да, я заговариваю с силуэтом, с растяжимым до безумия понятием, но вы человек, чье состояние чутко ко всякому звуку. Я мог бы указать вам, что, привлекая такое понятие, как "бескровные ландшафты", его просто выращивают и надувают, как воздушный шар, гигантский шар, употребляя неслыханную силу легких, выдохом всего неимоверного универсума, и тогда появляется возможность движения и за пределами теневой стороны мира наших представлений… Я не избегаю столкновения с невероятнейшей степенью холода, которая воспринимается мышлением как нечто истинное и острое, как нечто в высшем смысле жалкое и смешное… То, что я сказал, — весьма неверный кружной путь подлейшего разрушения человека, нет, вы послушайте: я осуществляю здесь "переохлаждение памяти", которую осмеливаюсь назвать просто «внепочвенной», я бы сказал, я отвлекаюсь, уходя в самого себя с тем, чтобы самого себя оставить в покое! Хотелось бы сказать: мой мозг отстраняет меня от родственных отношений с миром, уводит меня от меня самого, уводит от коварства изобретений, которые сделали возможным мое угасание… В кромешной тьме убеждает только непонятность. Понимаете?! Я хотел бы отдать вас во власть какого-нибудь чарующего сравнения, как бросают в океан собаку, как бросают птицу в глубокое подземелье, как оставляют человека наедине с его памятью, чтобы вы знали: это не высота, это не глубина, что высота и глубина — смешные пустяки в сравнении с обстоятельствами, что катастрофическое — забава в сравнении с милосердным… но ради этих своих идей я должен буду скоро исчезнуть, сгореть ради этих понятий, меня никогда не покидала мысль о сожжении, необходимость сжечь себя всегда была моей тайной славой, тайным узлом обстоятельств этой славы… Когда я приостанавливал умирание, я всегда замышлял, делая это, учинить великую путаницу… когда я кончал со всеми своими идеями… Понимаете?!. Я собираюсь в дорогу и обманываю мир, я битком набиваю чемоданы и обманываю мир… Я меняю тысячу поездов и обманываю мир… Я отвлекаю его внимание от того места, куда приезжаю. Ведь конец — не более чем дурнота, которую вызывает просто прогнивший человек… И уж если даже конец терпит крах, я вынужден сносить это безмерно тупое, коварно обставленное оговорками соитие, эту муку, которую злой рок отпущенного мне существования превращает в какой-то дьявольский, точно нацеленный заговор. Я вовсе не думаю о смерти, — сказал художник, — я вовсе не думаю о славе… я вовсе не думаю о разврате, о разврате распада».

Скалистое ущелье