– Знамо, она, эта бумажка, не с неба слетела. Что верно, то верно. А только я ее сам бросил. Их на Болотной видимо-невидимо валялось. Вижу, народ хватает, ну и я одну прихватил…

Аукенберг вскочил с кресла и, стукнув кулаком об стол, закричал:

– Врешь, каналья! Эту прокламацию тебе дали социалисты. Кто дал? Говори!

В это время в контору вошел Матвей Строгов. Через неплотно прикрытую дверь кабинета он слышал крик начальника.

Матвей нагнулся к уху делопроизводителя, спросил:

– Кто у начальника?

– Топилкин с прокламацией влопался. Говорит, что поднял на Болотной.

«Надо выручать», – решил Матвей и направился к дверям кабинета.

Начальник взволнованно ходил за столом, и багровая щека у него подергивалась нервным тиком.

– Вместо чистосердечного признания, – говорил он, задыхаясь от волнения, – как это требуется от тебя по долгу службы, ты начинаешь лгать… лгать без зазрения совести!

– Но он не врет, ваше высокоблагородие, – самовольно войдя в кабинет, проговорил Матвей.

Аукенберг остановился с приподнятой рукой.

– Прокламацию Топилкин поднял на улице, и я ему велел отдать ее вам, – торопился высказаться Матвей, опасаясь, что начальник выгонит его прежде, чем он успеет это сказать.

Но тот стоял не двигаясь и слушал.

Матвей повернулся к Антону и оттого, что втайне негодовал на него, спросил со злостью в голосе:

– Ты почему не отдал бумажку начальнику? Я же тебе говорил, что она бунтарская! Дурило чертово!

Антон переступил с ноги на ногу и сделал это так смешно, что Матвею сразу вспомнился волченорский дурачок, и он чуть не рассмеялся.

– То-то, что говорил, – забормотал Антон, – а мне, вишь, невдомек. Думаю, брошу ее тут, на вышке, – и делов только. Гляди, сопреет.

Матвей понял, что в этих словах Антона кое-что было специально для него. Он еще не знал, каким путем листовка оказалась в руках начальника, и упоминание Антона о вышке все объяснило ему.

– «Гляди, сопреет», – передразнил он Антона. – Раз своего понятия не имеешь, – слушайся других. Хорошо еще, что на вышке бросил, – свои подобрали. А бросил бы где-нибудь на улице – и получай каторгу!

Антон стоял, опустив голову, пожимая плечами, разводил руками и, вздыхая, говорил вполголоса:

– Вот еще бяда-то!..

Аукенберг наблюдал за Антоном и, когда убедился, что все было так, как изображают надзиратели, опустился в кресло.

– В следующий раз, Топилкин, – сказал он, – подобные листовки доставляй мне лично в любое время дня и ночи. А за сегодняшнее объявляю выговор. Вы свободны. – Он движением руки показал надзирателям на двери.

Они по-военному повернулись и вышли.

На другой день Матвей сообщил о происшедшем Соколовскому. Федор Ильич похвалил его за находчивость и посоветовал сделать все, чтобы начальник уверился в искренности Антона.

Возвращаясь вечером домой, Матвей купил экстренный выпуск телеграмм. Антон в эту ночь не дежурил. Матвей прочел сообщения с фронта, бросил желтый листок на стол и, уже лежа в достели, рассказал Антону о беседе с Соколовским.

В два часа ночи Антон оделся и направился к дому, в котором жил начальник тюрьмы. Взойдя на крыльцо, он резко дернул проволоку звонка.

Дверь открыла прислуга, рыхлая, толстомордая девка.

– Начальника давай! Буди начальника! – заорал Антон.

Испуганная ревом, девка бросилась в спальню барина. Через минуту-две в халате, с помятым, взволнованным лицом вышел сам Аукенберг.

– Что случилось? Побег? Бунт? – спросил он дрожащим голосом.

Антон поспешно извлек из кармана шинели желтый листок и заторопился, скрадывая концы слов:

– Вот туточки, ваш выс-благородь, поднял. Гляжу, лежит. Посмотрел – по-печатному писано.

Аукенберг развернул листок, и брови его поднялись.

– Ты, Топилкин, болван! Не смей мне больше носить таких бумажек!

Антон, открыв рот, собирался сказать что-то.

– Вон! – неистово рявкнул Аукенберг.

Антон вылетел пулей.

Утром Антон, изображая в лицах всю сцену, заставил Матвея хохотать до слез.

4

Долго большевистский подпольный комитет вел деятельную подготовку к всеобщей забастовке. Наконец наступил день, когда по приказу стачечного комитета все предприятия города прекратили работу.

Забастовщики требовали созыва учредительного собрания, предоставления народу демократических свобод, восьмичасового рабочего дня, повышения заработной платы, отпусков. Всеобщая забастовка началась так организованно, что ни предприниматели, ни городские и губернские власти ничего не сумели противопоставить ей. Полиция попробовала окружить депо, но, наткнувшись на серьезный отпор вооруженных рабочих, отступила.

Несколько дней город был фактически в руках бастующих. Матвей и Антон ходили по притихшим улицам, смотрели на закрытые магазины, потухшие трубы заводов, рассуждали и радовались: вот, мол, какова сила рабочих – захотят остановить жизнь, и остановят; пусть-ка попробуют капиталисты пожить без кормильцев! Друзьям казалось, что до новой жизни остался один шаг. Но вскоре произошли большие перемены.

Из соседнего города губернатору доставили царский манифест от семнадцатого октября.