Он понял, что Матвей догадывается, куда он ходит.

– Поди из студентов кто-нибудь к вам приставлен? – поинтересовался Матвей.

– Нет. Из своих, – ответил Антон и, отхлебнув из чашки чай, добавил: – Станционный. Говорят, будто кузнец. А кто его знает? Ну, слышь, и знаток!

– Чурбана на такое дело не поставят, – заметил Матвей и, поглядывая на товарища, с улыбкой спросил: – Ну, а ты-то как, Антоха, – разумеешь немного?

– Прозреваю, – рассмеялся Антон.

– Ну-ну, давай. Я уж давно с Тарасом Семенычем эту науку прохожу. Да и читаю, как видишь, немало.

Антон вскочил и стал одеваться. Матвей глядел на него и улыбался хорошей, дружеской улыбкой.

– Ты чего щеришься? – не выдержав, спросил Антон.

– Чудно мне над тобой, черт рыжий.

– Что я, шут, что ли?

– Нет. Не шут. Переменился ты. На глазах переменился. Гляжу и не узнаю тебя.

3

В середине сентября нахлынули на Сибирь с просторов Ледовитого океана холодные северные ветры. Небо помрачнело, и зарядил до самых заморозков мелкий, сеющий дождь.

Начальник тюрьмы Аукенберг, уроженец юга России, не переносил сибирской осени. Ежегодно в первых числах октября он уезжал в Одессу, к берегам благодатного Черного моря… В эту осень все дела по управлению тюрьмой начальник на время своего отпуска возложил на своего помощника Елисеева.

В тюрьме к Елисееву относились с почтением. Как-никак статский советник, пройдоха, в самом Петербурге связи имеет.

Даже старший надзиратель Дронов – гроза всей тюрьмы, переслуживший уже добрый десяток начальников, – и тот как-то притих, боясь вызвать чем-либо недовольство Елисеева. Все служащие тюрьмы, да и арестанты, были уверены, что первый помощник, оставшись за начальника, непременно станет вводить в тюрьме новые порядки, проявит особое усердие к службе и будет очень строг с подчиненными.

Но прошло несколько дней, и все, начиная со второго помощника начальника тюрьмы до последнего арестанта, увидели совершенно обратное.

Елисеев к служебным делам не проявлял никакого интереса. Ночи он проводил в ресторанах, у знакомых за карточным столом, а днем спал. Другие помощники начальника тоже не отличались большим радением к службе.

Прошла неделя после отъезда Аукенберга, и весь тюремный режим, над введением которого он столько трудился, начал расползаться, как старая, изношенная арестантская куртка. Оживленная, шумная жизнь в камерах затягивалась далеко за полночь. В конторе появились десятки просителей, легко получавших свидания с арестантами. Особенно много нахлынуло «невест» к политическим. Елисеев изредка появлялся в конторе и, не желая обременять себя серьезными занятиями, без разбору удовлетворял просьбы всех посетителей.

В эту пору как раз Соколовский через Матвея переправил Беляеву важные материалы о расколе на Втором съезде Российской социал-демократической рабочей партии.

Минуя сотни самых разнообразных преград, транспорт с партийной литературой, отправленной из Женевы, благополучно дошел до Сибири. Глубоко законспирированные революционные кружки принялись изучать и осмысливать суть происходящих событий.

В недрах революционного движения началась та великая размежевка, огромное значение которой выяснилось только многие годы спустя.

Три ночи Тарас Семенович Беляев не подходил к волчку, вчитываясь еще и еще раз в брошюры, листовки и письма, присланные Соколовским. В четвертую ночь условным стуком в дверь Беляев подозвал Матвея к себе.

В камере было совершенно темно.

Шепотом Тарас Семенович поздоровался с Матвеем, протянув из темноты свою руку. Матвей крепко пожал ее и усмехнулся: казалось, что руку подает дверь.

Беляев спросил:

– Верно, что начальник уехал в отпуск?

– Верно.

– Елисеев замещает?

– Он.

– Пьянствует?

– Напропалую. Сегодня вовсе в конторе не был.

– Ну и пусть пьет себе на здоровье, – сказал Беляев, наверное, улыбнувшись. По голосу чувствовалось, что шутит.

– А ты как знаешь? – спросил Матвей.

– По беспроволочному телеграфу, – ответил Беляев опять с шутливой ноткой в голосе. – Рушится режим Аукенберга? – помолчав немного, спросил он.

– Падает, – ответил Матвей. – Никому ни до чего дела нет. Один Дронов еще суетится.

– Выслуживается?

– Всех надзирателей запалил. Одного меня боится. Я ему пригрозил: «Будешь вязаться – зашибу». Стороной обходит.

Оба засмеялись, сдерживаясь, чтобы не захохотать громко.

– Табачку, Захарыч, не отсыплешь?

– Возьми. Вечером восьмушку купил. Не распочал еще. – Матвей вытащил из кармана табак и просунул руку в волчок, в темноту.

– Вот хорошо! Курю запоем. Сроду так не курил.

– Что так?

– На душе неспокойно.

– По семье тоскуешь?

– К этому привык. Еще заботы есть.

Матвею очень хотелось спросить: какие? Но он промолчал, счел это неудобным, зная, что есть тайны, о которых Беляев говорить никому не станет.

Но Беляев заговорил сам.