И холодная на вид, но возбуждённая и гневная, она велела рассказать ей подробно всё, что случилось с Грегором в путешествии. Её лицо менялось, губы стягивались, руки дёргали платье, каждую минуту казалось, что гнев вырвется, но, подавленный, он скрывался внутри. Когда магистр окончил рассказ, она с ироничной улыбкой отправила его гордым кивком головы.

– Значит, заново нужно начинать! – пробормотала она. – Владислав молод, время у нас есть.

Том II

I

Вернувшись из своей неудачной экспедиции с горечью, с неприятным осадком в душе, Грегор из Санока, нуждаясь в отдыхе, на какое-то время закрылся в своей каморке в замке, как можно меньше показываясь на дворе.

Он избегал королевы, зная, что был для неё неприятным напоминанием о напрасных усилиях, в которых теперь даже признаваться не хотела.

Она хорошо знала, что Грегор не выдаст её, и, несмотря на доверие к нему, она поглядывала на него с какой-то неприязнью, как если бы он был виноват в этом деле. Этот свидетель так ей мешал, что, увидев его, она отворачивалась и с неприязнью его видела.

Теперь, остыв, она стыдилась этой чудовищной связи, которой была готова пожертвовать сыном.

Грегор, чувствуя, что Сонька ещё не переболела испытанного разочарования, не навязывался ей вовсе, приходил редко, становился вдалеке. Но король, который любил его и привык к нему, хотя во многих вещах с ним не соглашался, напоминал о своём магистре и звал его к себе.

Из разговора с ним Грегор убедился, что о договорённости с императрицей мать молодого Владислава заранее не известила, ожидая, пока она не осуществится. Только одно прививала королева сыну: что королевские союзы и браки не могут и не должны иметь другой цели, кроме как усиление сил государства и приобретение мощи.

Это убеждение молодого пана, не осмеливаясь ему прямо противоречить, магистр старался поколебать доводами, что избыточная жажда власти и завоеваний часто государства и правителей приводила к потерям и жертвам.

Но трудно было бороться с тем, что Владислав всосал почти с молоком; мечтал о каких-нибудь королевствах, которыми он мог бы править.

Немилость, в какую временно попал Грегор из Санока, продолжалась недолго; его скромное поведение, полное отсутствие амбиций, уединённая жизнь, постоянство убеждений, которые давали человеку умеренность, вскоре вернули ему расположение Соньки.

Она только никогда с ним не говорила о неудачном посольстве, ни малейшем словом никогда о нём не вспоминала.

Бедрик, который так исчез в Знайме, и можно было предположить, что он подвергся какой-то каре, через несколько месяцев вновь появился в Кракове и пришёл поздороваться с бывшим товарищем по путешествию.

Неудача, какую он испытал, казалось вовсе не повлияла на его чувство юмора и настроение. Правда, он не говорил, что теперь делал, с чем прибыл, но легко было догдаться, что он поддерживал расположенную к Польше и королеве партию в Чехии и не давал ей рассеиться. В разговоре, впрочем, он не был открытым, кратко давал понять Грегору, что в Чехии всё ещё думали об одном из сыновей Ягайллы.

Магистр не давал опьянить себя этими надеждами, он был против этого поиска чужих богов, не противоречил, молчал.

После некоторого времени королева Сонька начала сближаться с Грегором и использовать его для маленьких услуг, дав указания, что должен был привить сыну и как им управлять.

Но всё, что его там окружало, было не по вкусу магистру, который, если бы не благодарность и надежда, что может быть полезным молодому королю, с радостью совсем бы оставил двор.

Ему бы хватило прихода в Величке и любимых книг.

Однако, однажды войдя в эту жизнь, которая надевает кандалы, нелегко от неё освободиться. Король не отпустил бы Грегора, а королева и говорить о том не давала. То, что другие приобретали лестью, он добывал правдивостью, уважали его и знали, что на него можно полажиться.

Единственным утешением в это время были визиты к старым приятелям Бальцерам и Фрончковой.

Там у него тоже не всё шло удачно. В городе, подавленном ещё какими-то соображениями, кипела борьба, в которую Бальцеры могли быть втянуты. Некоторые купцы, краковский жупник Николай Серафин, советник Грашар, Винк и старый Бальцер были обвинены в чеканке и введении в обращение монеты, которая данной ей ценности не имела. Навязали её городу, а беднейшие были потом подвержены потерям, потому что за границей её совсем не брали, или по гораздо худшей цене.

Обвиняли Серафина, Грашара и Бальцера, что торговали этой плохой монетой, заливали ею город и обижали бедных людей.

В самом городе уже вырисовывались два противоположных лагеря, из которых один защищал свою монету, другой против неё возмущался.

Несколько раз доходило до серьёзных столкновений в Ратуше, на Сукенницах, до упрёков и угроз. Жупник Серафин и паны городского совета верили в то, что имели за собой опеку могущественных, влияние своих должностей, а также чернь, которую сумели приманить на свою сторону.