Читаем Стрела Голявкина полностью

"Оранжевый парус", х., м., 40х64, 21 марта 1998, СПб. Последняя живописная работа на тот момент, когда пишу отчаянные слова.

Полотно не разделено на планы. Морской простор без видимой линии горизонта. Горизонт за планкой рамы, но не в картине. Светлая, просвеченная ласковым солнечным светом вода. Маленькие яхты выходят на водный простор. Одна, сдвинутая от центра, с ярко-оранжевым парусом, держит весь холст, образует живописный центр. Голявкин всегда интуитивно чувствует ударное, живописно организующее композицию пятно. Остальные яхты, как бабочки, вьются вокруг оранжевого паруса. Поблизости дымит темный буксирчик, взбивает изумрудно-зеленой волной ровную поверхность воды.

Живопись импрессионистична. Вода проблескивает на струящемся от солнечного света воздухе. Цветные пятна парусов акварельно подрагивают перед глазами. Писать солнечный свет тоже надо уметь, не все могут. Художник написал момент счастья в душе и в природе легчайшими красочными сочетаниями.

Мне нравится. Я довольна. Снимаю холст со стены, надписываю на обороте, вставляю в простую некрашеную деревянную раму и вешаю на стену, повыше, подальше от автора, сохнуть. Художник никогда не бывает доволен. Может испортить собственную композицию, если вовремя не убрать. Я чувствую: картина готова.

Кисти, палитры убраны, этюдники закрыты. Новая живописная композиция словно золотой шар выкатился из глубины души.

Картина должна дорого стоить!

Художник, как правило, здоровый мужик и все для себя таскает сам, а если нанимает помощника, то хорошо ему платит.

Я мужественно сама делаю трудную работу... из любви к живописи.

4

И приходит к нам скульптор Яшин со своей новой молоденькой женой. Он всегда приходит с женой, в обеих руках несет гроздья бутылок с выпивкой: водка, коньяк, вино - всего полно.

А как накачается, своими ногами уйти не может, новая жена чуть ли не на спине относит его к такси. Мне жаль ее в такие моменты. Счастье, называется, себе нашла, за художника вышла, приехав из своей провинции.

Ходит он всегда в самом модном костюме и блестящих новизной туфлях. Он и в студенческие годы всегда одевался с иголочки, мать заботилась о его одежде и слала из Днепродзержинска деньги. И, видимо, он ощущал себя белым человеком среди бедноты, голытьбы, черноты. Среди студентов было, и помимо Голявкина, много бедных людей. Один татарин в их комнате общежития постоянно голодал. Однажды Голявкин сварил себе пельменей в алюминиевом чайнике, и он, испросив разрешения, с жадностью набросился хлебать пельменный отвар.

- Как?! Голую воду? Возьми хоть хлеба. - И Голявкин отдал свой хлеб, поскольку пельмени с не меньшей жадностью успел проглотить сам...

Может быть, за вызывающий шик студенты прозвали Яшина Змей.

Он каждый раз, когда на него накатывает, приходит к Голявкину с убойной батареей бутылок.

А вот почему накатывает и почему приходит именно к Голявкину? Очень интересный вопрос, и предстоит в нем разобраться...

Сидим за столом, говорим, он хвастает: получил новый заказ на памятник. И я спрашиваю:

- Женя, можно мне прийти к тебе в мастерскую посмотреть подготовку к работе: как ты начинаешь лепку, делаешь эскиз, готовишь материал, мастеришь каркас. Мне надо увидеть своими глазами.

Так и знала, услышу с двух сторон сразу:

- А зачем?

Понятно, почему так говорит его жена: ее саму он туда не пускает. А мне показать свою работу жалко, что ли?

- Ну, может быть, про твою работу я роман напишу.

- Я тебе лучше готовое покажу.

- Мне надо точно знать процесс от замысла до завершения.

- Ну нет, невозможно, - сопротивляется он.

- Я только посмотрю, как ты работаешь, и уйду. Посижу тихо. К тебе приставать не буду.

Тут он больше настораживается: что значит "приставать"? И, пока он помалкивает, начинает разглагольствовать об искусстве жена - коряво, глупо, неумело, - как новоиспеченный бухгалтер механического завода, коим она в данное время и числится. Кстати, первая жена называла вторую Кувалдой.

Но они трогательные, эти жены: далеко не всегда могут дождаться того, чего терпеливо ждут, часто остаются на мели и вызывают сочувствие.

- Нет, нет, - говорю. - не надо! Я про искусство знаю сама, а вот техническая подготовка...

Она перебивает меня более пространным рассуждением об искусстве: хочет нас убедить, что не случайно стала женой гениального скульптора Яшина, а по уму, не иначе. Но получается наоборот: плетение дурацких слов, невозможно слушать. Вроде пусть бы поговорила, мы бы посмеялись, за рюмкой сидим. Но ее все несет и несет по мутному потоку.

- Я не могу тебя слушать! Пожалуйста, помолчи, - морщусь я.

- А почему я должна молчать? - кочевряжится она.

- Тогда уходи!

- А почему она должна уходить? - встревает Яшин.

- Потому что я не хочу слушать!.. Смогу я зайти к тебе в мастерскую или нет? Покажешь технику подготовки или нет?

- Не знаю... - уклоняется он.

- Тогда уходите оба! - Я раскрываю перед ними дверь.

Они опешили, не ожидая такого поворота, заворчали, забормотали, нехотя поднялись из-за стола и потащились к выходу.