Читаем Стрела Голявкина полностью

В городе есть Управление карьеров, автохозяйство, леспромхоз, кирпичный завод, щебеночный заводик, крахмало-цикорный, железнодорожная станция, больница, средняя школа, кинотеатр и библиотека.

Я определила сына в местную школу, сама устроилась на перерабатывающий сельхозпродукцию завод сезонной рабочей.

Труд был нелегок. Я уставала, особенно сначала. Но постепенно вырабатывалась привычка к тяжелой работе. Руки стали грубыми, большими, ногти сделались толстыми и упругими. Мне нравилось. С тех пор я не люблю маленьких женских ручек (а уж мужских слабых ручонок тем более). Норма была напряженная и в сезон уборки намного перекрывалась. Я зарабатывала больше, чем хозяин дома получал в автохозяйстве. Мне и это нравилось. Для чистой работы - библиотекаря или учительницы - здесь своих работниц хватает, тем более что количество учеников в провинциальных школах неуклонно сокращается. Молодые уезжают в большие города, и дети появляются уже там.

Смешно было слушать, когда столичные интеллигентные барышни, начитавшиеся литературы девятнадцатого века и ничего не смыслящие в современной обстановке, сентиментально мечтали пойти в сельские учительницы.

Поскольку я с непритязательной жизнью справлялась, мне здесь нравилось. Любая погода, добродушные мужики и бабы, в фуфайках и резиновых сапогах, с приветливыми, милыми лицами, окрестные поля, перелески, холмы, березовые рощицы, мелкая проворная речушка, серые хвосты облаков, свисающие с осеннего неба, белые сугробы зимой, дымы из труб над двускатными крышами, резные наличники, выкрашенные яркой краской, - на сером, обычно некрашеном деревянном доме они выглядят как самое главное в жизни. Серый маленький вдовий домик, словно хромой, наклонился на сторону, боком врос в землю, окошки покривились, а наличники наивно форсят свежей зеленой краской.

Я с удовольствием слушала местный говор, здесь особенное "что же", его говорят вместо "почему", "зачем", "как", "где", "хорошо" и "плохо".

- Хозяйка дома? - В избу заглянули двое соседских мужиков в фуфайках нараспашку и резиновых сапогах, хорошо вымытых и блестящих.

- Нет.

- Что-о-о же! - тягуче гремит голос, и краснощекий загорелый мужик улыбается во весь рот, полный крупных белых зубов.

- Ну что-о-о же! - примирительно говорит его товарищ, поворачивая на выход. И хвост этого "что-о-о же!" надолго зависает в избе. Что же им все-таки надо?

Приезжали из Москвы хозяйкины знакомые, и она водила их по клюкву на дальнее болото. Ей клюква-то не нужна, довольно ее набрано, да так зазывали, было не отказаться, сами дороги к болоту не знают.

- До чего жадные люди! - ворчала она потом, совершенно измученная. Полную корзину клюквы набрали, в лес бросились грибы брать. Как я с ними устала!

Зимой хозяйский сын приезжал справлять свадьбу к родителям. Невеста из Карелии, познакомились на стройке, вместе работают.

Пели старые песни. Смеялись над словами новой песни: "Я тобой переболею, ненаглядный мой..." А позже появлялись лучше? "Я хочу еще раз!", "Не сыпь мне соль на рану..."

Под Новый год украшали еловые ветки цветными тряпочками. Катались на лыжах в березовой роще.

Сын хорошо учился в школе, пел солистом в самодеятельном школьном хоре: мы всем домом ходили слушать их концерт.

Я вошла в естественный круговорот, свыклась с тяжелой работой.

Жизнь шла своим ходом, о смысле некогда было задумываться: здесь смысл был естествен - от рождения до смертного часа.

Но ничто не бывает надолго...

2

Во время рабочей смены ко мне подошла начальница отдела кадров:

- Ваш паспорт уже недействителен. Вам надо выправить новый документ по месту прописки.

В душе возник переполох: как же я буду жить без главного гражданского документа? Мне будет плохо, да и сейчас не по себе. Беспокойство по поводу паспорта подкосило внутренний покой.

Дождались каникул, поехали в Ленинград хлопотать о паспорте.

Я с опаской, избегая встречных, входила в квартиру матери.

- Тише. Никому не говори, что мы здесь.

Мама шепчет:

- Он ищет вас по всей стране. Ездил по Подмосковью - не нашел. Ко мне наведывался. Спрашивал, думает, я знаю, где вы находитесь. А я ничего не знаю. Горюет. На себя не похож.

- Пусть горюет. Мы побудем здесь несколько дней и уедем. Никто не должен о нас знать...

И вдруг звонок в дверь.

- Видно, соседке что-то надо, - говорит мама.

Звякнул замок, дверь открылась. За дверью был ОН.

- Приехали!..

После немой сцены начался разговор.

- Ну, здравствуй, предатель! - сказал он сыну с неуверенной, мерцательной улыбкой.

- Сам ты предатель! - дерзко сказанул сын и вышел из комнаты.

- Ого! Не слабо! - засмеялся отец.

- Мужской разговор. Что же ты все смеешься? Над собой ведь смеешься. Не понимаешь?

- Понимаю.

- Так что-о-о же? Зачем все портишь?

- Не могу по-другому.

- Что-о-о же, твой смех - болезнь, что ли? Смеешься без толку.

- Я без вас не могу.

Скрыться-то особенно негде... вот беда.

- При чем тут мы? Специально подальше уехали, чтобы не мешать тебе работать...

- Я не могу так работать!

- В чем дело? Почему?

- Устроила мне катастрофу да еще спрашиваешь! Разве могу я работать, когда вокруг меня неблагополучие?