Читаем Стрекоза ее детства полностью

Фио вошла в подъезд и поднялась на четвертый этаж к своей квартире. Перед дверью, в зеленом бархатном кресле, сидела высокая женщина лет тридцати, в черном, с сигаретой в руке. У ее ног, подобно раздавленным насекомым, валялись окурки. Частично скрытые под шляпой, ее длинные черные волосы поблескивали в полумраке.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? Забыла, что мы завтра идем на рождественскую ярмарку?

Фио улыбнулась, на душе у нее полегчало. По крайней мере одно оставалось в мире неизменным: Зора.

Квартал, в котором жила Фио, отличался от всех остальных лишь приютившимися здесь домами, которых в другом месте не сыщешь, хотя в принципе они прекрасно могли бы находиться где угодно. Ее дом вполне мог бы стать розовым и украсить себя всяческими завитками и грозными горгульями, но, несмотря на весь комический потенциал своей архитектуры, он удовольствовался бледным видом гладкой бежевой глыбы. Ему было далеко до величия строений легендарного Рена[8], поскольку спецификацией предполагался лишь заурядный дом. В качестве утешения раздосадованный архитектор — большой поклонник английского мэтра — поместил над входной дверью эпитафию с надгробия Рена, чей прах покоится в крипте собора Св. Павла: «…lector, si monumentum requiris, circum spice» («читающий, если ты желаешь памятник, посмотри вокруг себя»).

Среди тысяч городских квартир ключ Фио подходил лишь к одной-единственной двери, и по необъяснимо счастливой случайности это была дверь именно ее квартиры. Она жила на улице Бакст, между улицами Пиат и Жуй-Рув в последнем округе Парижа. Узкая улочка, заканчивающаяся тупиком, шла перпендикулярно улице Белльвиль. Ее дом стоял чуть в глубине, надежно спрятанный от посторонних глаз, поскольку в ближайших к нему фонарях давно перегорели лампочки.

Другие дома застыли у самой кромки тротуара, правда, выглядели в этой роли столь неубедительно, что с тем же успехом могли представляться чайниками. Район считался тихим; исходя из цен за квадратный метр власти решили, что здесь не должно происходить более сорока дорожных происшествий, семидесяти девяти нападений и сорока одного сердечного приступа в год. Местные жители, как добропорядочные граждане, послушно следовали статистическим расчетам. По осени клены любовались, как желтеет, краснеет и опадает их прекрасная листва. Листья были столь красивы, что клены хотелось прямо-таки расцеловать, но в конце концов именно за эту красоту природа их и кормит. Чуть позже их листья растопчут ботинки прохожих, дворники сметут их в сточные канавы, их смоет потоками воды, и так, понемногу, они совсем исчезнут.

Фио плохо знала жителей своего квартала. Она предполагала, что здесь должны проживать исправные католики и булочники, страдающие одышкой, адвокаты, распутывающие хитросплетенные дела, голубоглазые воры, гладко выбритые убийцы и бородатые почтальоны, светловолосые металлурги и темноволосые преподаватели с зелеными глазами, увлеченные футболом коммерсанты и страдающие бессонницей полицейские — любители биологического корнфлэкса с коринфским изюмом. У Фио не было никаких доказательств, да она и не собиралась их искать, но полагала, что ее квартал населяют именно такие, столь непохожие друг на друга люди и еще многие другие.

Когда Фио приехала в Париж учиться юриспруденции, она долгие месяцы тщетно искала квартиру. Без постоянной работы и родительской поддержки — ей нечем было прельщать домовладельцев и риэлтеров. Некоторые из них устраивали для кандидатов в квартиросъемщики «коллективные» просмотры жилья, выбирая из двадцати-тридцати явившихся претендентов обладателя наилучшего досье, то есть того, кто страдал бы хроническим процветанием, разделяя участь своих родителей. Не так уж и плохо устроено общество для тех, у кого уже и так все есть. Тогда Фио всем сердцем понадеялась на Бога, который должен существовать хотя бы для того, чтобы отправить агентов по работе с недвижимостью вечно гореть в аду или же чтобы наградить их по крайней мере «вросшим ногтем».