Читаем Стража полностью

— Чего они хотели? — торопливо спросил Митька и забыл про вопрос, нагнулся за очками Вадима. Стеклянно-белое крошево осталось на земле. Разглядывая пустую погнутую оправу, брат расстроенно сказал: — Гады… Это они, да? Придётся новые покупать. Чего они к тебе прикопались? Что случилось-то?

— Не знаю. Ни с того ни с сего вдруг начали… Может, жара подействовала. — Вадим подошёл к оцепеневшей Виктории, мимоходом поинтересовавшись у брата: — Вы с Ниро мороженым угощались? Смотри, мама ругаться будет — всю рубаху обляпал… Вот такие, брат Митька, дела. Кажется, очки мне больше не нужны.

Митька машинально опустил глаза и, оттопырив рубашку на груди, начал было искать на ней пятна. И тут до него дошло.

— Вадька, ты хочешь сказать…

— Точно. И опять-таки ни с того ни с сего.

Он осторожно обнял жёсткую от напряжения девушку и подумал, что в течение всей их дружбы она ни разу не разрешила ему такой степени близости. И так же ясно припомнил, что девушка позволяла ему играть роли безнадёжно влюблённого — или послушного раба. Последнее, конечно, слишком сильно сказано. Однако ей нравилось, что признанный поэт курса, человек, по общему признанию сокурсников, "витающий в эмпиреях", человек не от мира сего — и "служит у неё на посылках". Он припомнил всё это и улыбнулся, как улыбаются взрослые невинной шалости ребёнка. Почти сразу она обмякла, привалилась к нему.

— Каменный, — сказала она незнакомым, хрипловато-низким голосом и закашлялась, а откашлявшись, заговорила нормально, уткнувшись в грудь Вадима: — Ты же от физры освобождён, я думала — дохляк, а ты каменный… Ты же стихи пишешь, ты же поэт, все думают, что ты дохляк!..

— Ну, насчёт поэта — это и поспорить ещё можно, — пробормотал в её волосы Вадим, — но, как Поэт выразился, "Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, В заботы суетного света он малодушно погружён…"

— Ты! Качок! Обалдеть и не встать! И качать мышцы ты называешь "заботой суетного света"? Почему ты скрывал, что занимаешься?..

— Я не скрывал. Я не думал, что об этом надо трубить во все стороны. И не такой уж я качок. Так, стараюсь держать себя в форме. Ну, пришла в себя? Пошли домой. Митька, сумки прихвати.

— Домой, — теперь уже забормотала она. — Ты смешно сказал.

В подъезд они заходили торжественной колонной. Впереди Ниро — с видом сапёра: принюхивался, оглядывался, рысил дальше — "Мин нет"; за ним Митька, с любопытством поглядывающий на необычно тяжёлые сумки; потом — Виктория, словно загипнотизированная Митькиной спиной, просто взгляда оторвать не могла от неё; замыкал процессию Вадим.

Он уже хотел закрыть подъездную дверь, как вдруг вспомнил и обернулся.

Незнакомец на скамейке будто ждал его взгляда: стремительно встал, странно держа правую руку, точно официант — поднос. Только вместо подноса в руке он держал нечто круглое. Вадим сначала решил — небольшой арбуз. Он видел, в городе уже появились первые, ранние. Элегантный мужчина в вечернем костюме, несущий арбуз. Забавно. Но Вадим всё никак не мог войти в подъезд, всё смотрел, как незнакомец медленно и торжественно идёт среди деревьев, затем сходит на дорогу перед домом. Теперь предмет в его руке виден отчётливо. Вадим разглядывает его во всех подробностях и отстранённо думает: "Жара… Слишком жарко…" Но голова в окровавленной руке незнакомца остаётся головой — пусть и неизвестного Вадиму человека, головой с прилипшими к черепу мокрыми чёрными волосами, с искажённым в страдальческой гримасе ртом, с вываленными из глазниц и повисшими, словно игрушки на нитках, скользкими шариками глаз.

4.

В лифте он то и дело сглатывал слюну, но в уши из головы всё равно упорно давил упругий пузырь. Вообще, уши заложило так больно впервые, и он был даже благодарен этой боли, поскольку она отвлекала от воспоминаний о недавней… наверное, всё-таки галлюцинации. И мёртвая голова в цепкой когтистой (кажется, он начинает додумывать) ладони добавляла к давлению на уши ощущение тошнотворной пустоты.

Вошёл домой последним и закрыл дверь, как будто закрыл выход в другой мир, а этот, квартирный, встретил такими заботами, что все мысли о мёртвых головах начисто испарились.

На голоса и возню в прихожей выглянул отец, быстро прикрыл за собой дверь и негромко предупредил:

— У мамы головные боли.

— Мы тихо, — пообещал Митька и потащил сумки на кухню.

Тихонько же отец поздоровался с Викторией и несколько недоумённо взглянул на Ниро.

— Это что?

— Это наше, — сказал Вадим и принялся было подбирать слова для объяснений, но отца, оказывается, волновало другое:

— Митька, небось, привёл. Гавкать не будет?

— Нет, он умный. Ниро, иди в комнату.

Отец с сомнением посмотрел на деловито протрусившую мимо него собаку. Виктория, освободившись от босоножек, пошла вслед за Ниро, пообещав:

— Я прослежу, чтоб он не лаял, дядя Коля.

На кухне что-то шмякнулось, пришлось идти туда.

Митька уронил пакет с собачьим кормом, но уже подобрал; все покупки Вадима распихал по местам, остатки собрался нести в комнату. C появлением Вадима и отца на кухне стало тесно. Неловко потоптавшись, отец озабоченно сказал: