Читаем Страж нации полностью

В августе 1997 года, в период относительного затишья чеченского мятежа, я впервые прилетел в Дагестан. Еще весной, где-то между делами, Р.Г. Абдулатипов обмолвился, что будет летом проводить на родине съезд кунаков, но Бабурин вряд ли соизволит приехать. Хотя на понты не поддаюсь, я заявил, что буду. Накануне назначенного съезда я вновь подтвердил свое намерение приехать.

Ох, не простой кунак Рамазан Гаджимурадович! Если и растерялся, то виду не подал.

В Дагестан я полетел, едва не вымерзнув перед этим на Таймыре, где тогда тоже побывал впервые. И в Норильске, и в Дудинке, и на Диксоне.

При прилете в Махачкалу меня встретил коллега по первому созыву Государственной Думы О.О. Бегов, руководивший в Дагестане в начале 90-х общественной организацией «За Ленина! За Сталина!». Омар Омарович сообщил, что прикреплен ко мне, а потому будет меня всюду сопровождать. Я не возражал.

1 августа 1997 года в Махачкале открылся созванный по инициативе Р.Г. Абдулатипова Второй Международный конгресс горцев. Шепотом мне сказали, что его созыв приурочен к 200-летию имама Шамиля, но в связи с тем, что этот юбилей вызывающе и с помпой стали отмечать в мятежной Чечне, в Дагестане тему закрыли. Нигде ни слова.

Зал был переполнен. В президиуме, куда как заместителя Председателя Государственной Думы России пригласили и меня, сели Р. Абдулатипов, министр культуры России Е.Ю. Сидоров, руководитель фракции «Наш дом — Россия» С.Г. Беляев, другие высокие гости. Чинно открыв конференцию, Рамазан Гаджимурадович стал предоставлять слово членам президиума. Хотя из присутствовавших я по протоколу был самым высоким должностным лицом, вначале выступили лояльные Ельцину царедворцы. И никто — ни полслова о Шамиле. Я быстро набросал тезисы своего выступления.

— Слово предоставляется Сергею Николаевичу Бабурину.

Иду к трибуне.

— Уважаемые участники конгресса! Кунаки!

Передав пожелания успехов в работе от Российского общенародного союза и нашей депутатской группы, я предупредил, что предлагаю вести разговор откровенно и конкретно.

— Ни для кого не секрет, что силы, которые уничтожили Советский Союз, уничтожили его как своего конкурента и соперника на мировой арене, эти силы возлагают сегодня свои надежды на розыгрыш противоборства православных и мусульман, на то, чтобы столкнуть во внутренних распрях многонациональный народ Российской Федерации… Такая ситуация не может не представлять угрозы для жителей республик Северного Кавказа, остальной европейской части России, Закавказья, как и для жителей всей нашей страны. И в связи с этой угрозой я не могу не вспомнить о жизненном подвиге человека, имя которого священно на Кавказе и знакомо всем жителям прежнего Советского Союза. Я хочу сейчас говорить о таком великом человеке, как имам Шамиль.

Стоило мне произнести эту фамилию, как в зале установилась гробовая тишина. Я совершил запретное и дальше шел по лезвию бритвы. Нельзя было фальшивить — это бы сразу почувствовали. А как уважить и православных, и мусульманских патриотов? Как не допустить скандала в зале, где находится и делегация Чечни, и гости из Москвы? Я продолжил:

— В чем для меня, русского человека, жизненный подвиг этого вождя кавказских народов? Имам Шамиль в течение многих лет, наперекор всему и вся, был национальным лидером, целеустремленно и беззаветно борющимся за счастье своего народа. Он не склонил голову ни перед кем, ибо для него самым важным, самым главным было благо соотечественников.

Разразившиеся аплодисменты — это были не аплодисменты, это не была овация — это был горный обвал, взорвавшийся вулкан чувств. Когда вновь установилась напряженнейшая тишина, я понял, что первый бой — бой за внимание — выиграл. Люди, собравшиеся в огромном зале, меня приняли, они одобрили сказанное, важно было идти дальше. И я рискнул:

— Но давайте посмотрим и признаем, что мужество и мудрость сопутствовали всей жизни Шамиля, с первого дня и до последнего. После аула Гуниб — это все тот же волевой и дальновидный Шамиль. Он стремился принести мир в аулы Кавказа, чтобы остановить кровопролитие и одарить счастьем тех, кто верил ему и шел за ним, как и всех других, кто жил на Кавказе, а это требовало серьезных политических решений.

Мне не давала покоя мысль о чеченской делегации, находящейся в зале, я досадовал, что не спросил, где они сидят, но отступать было некуда:

— Я хочу сейчас сказать о трех уроках, опирающихся на главные жизненные принципы и заветы имама Шамиля, которые должны учитываться нами сегодня в повседневной жизни. Первым таким уроком я считаю его завет — жизненный принцип — свобода и честь нации дороже жизни!

Шквал аплодисментов, казалось, потряс само здание. Аплодировали неистово. И безмолвно.