Читаем Страстная суббота полностью

Но он не сделал этого. Так же как на войне в минуты опасности, в эту ночь он чувствовал себя сильнее и увереннее, когда над головой у него было открытое небо. Он не станет нигде запираться, а пойдет к Ванде. Посвистит под ее окном, в переулке, она #проснется, выглянет, и волосы у нее упадут на глаза. Она побудет с ним. Ванда его любит, он уверен в любви Ванды больше, чем в том, что у него в кармане лежат двадцать тысяч лир.

Пока он шел к Ванде, перед глазами его маячило лицо старика. Это было лицо иное, чем при жизни, совсем нормальное, как будто неожиданная смерть мгновенно стерла черты уродства, которые годами накладывала болезнь.

«Он так и будет у меня перед глазами всю неделю, — подумал Этторе. — Лица людей, умерших по-другому, я забывал довольно быстро».

Вот и переулок Ванды. Его освещал один только фонарь, как раз на высоте Вандиного окна, и ходить тут надо было очень осторожно, потому что мостовая была усеяна отбросами, выкинутыми из окон; к тому же сюда приходили облегчиться все пьяницы из ближайших трактиров.

Ему показалось, когда он подходил, что окно Ванды освещено, но это был лишь отблеск фонаря. Он стал под окном. Комната Ванды была на втором этаже, как раз над шорной мастерской отца, окно выходило на узенький балкончик с чугунными перилами.

Он подумал: «Она станет меня расспрашивать. Надо будет как-нибудь отвлечь ее». И негромко свистнул. Немного погодя — опять.

Ванда зажгла свет, потом погасила. Ему показалось, что он слышит, как звякнули пружины ее кровати.

Он увидел ее за стеклом. Лицо ее было обращено в глубь комнаты, потом она открыла окно и, отбрасывая упавшие на глаза волосы, сказала:

— Ты с ума сошел — разве можно свистеть! Отец услышит. Что это у тебя под мышкой?

— Не устраивай мне допроса, — огрызнулся он. И тут же добавил: — Это кожаная куртка, шоферская. Ты спала уже?

Но она снова спросила:

— Ты работаешь на грузовике?

— Да, с Бьянко.

— С каких пор?

— Со вчерашнего дня.

— Я не знала, что ты умеешь водить машину.

— На войне научился.

Она подумала с минуту, потом заметила:

— Так, значит, ты не пошел на шоколадную фабрику…

— Хватит!

Откинув голову, она вздохнула и спросила:

— Ты зачем пришел?

— Тебе неприятно?

— Приятно, как и тебе. Зачем пришел?

— Повидать тебя.

— Ты меня любишь?

— Не говори глупостей.

— Тогда я ухожу. — Она обиделась. — Спокойной ночи.

— Останься.

— Мне холодно.

— Да ведь совсем тепло.

— Я же в одной рубашке.

Немного смягчившись, Этторе попросил:

— Побудь еще немного со мной.

— Зачем?

— Так. Выйди на балкон. Я хочу видеть тебя всю.

— Там будет еще холоднее.

— Нет! Я хочу видеть тебя всю.

Она покачала головой и не двинулась с места. У него стало злое лицо.

— Выйди на балкон!

— Не злись!

— Делай, что тебе говорят!

Ванда вышла на балкон и облокотилась на перила.

— Выпрямись.

Она послушалась. Теперь он видел ее всю, заключенную, словно в футляр, в узкую длинную ночную сорочку из легкой материи. Но ему не было смешно; он знал, что нелепое облачение скрывает нечто, для него очень значительное.

Переступив с ноги на ногу, Этторе потребовал:

— Покажись.

— Что?

— Приподними.

Она отрицательно покачала головой.

Он пришел в ярость. Больше всего его выводили из себя как раз те, кто его любил, — мать, а теперь Ванда. Даже Пальмо не вызывал в нем такого бешенства. Он почувствовал, как у него руку сводит от желания выхватить пистолет. Он готов был пригрозить ей оружием.

Увидев его лицо, Ванда слегка приподняла рубашку и, глядя вниз, немного обнажила тесно сжатые ноги.

— Еще.

Она послушалась, но уже смотрела не вниз, не на него, не на свои ноги, а куда-то вверх.

— Зачем это? — спросила она.

— Затем, что ты мне нравишься, слишком нравишься. Я бы жизнь за тебя отдал. И мне страшно тебя потерять.

Она перегнулась через перила:

— Ну, меня ты не потеряешь, никогда не потеряешь. Если только сам, по своей воле, от меня не уйдешь.

— Знаю, знаю. Именно поэтому я и боюсь.

— Почему, Этторе?

— Да так. Просто мне надо остерегаться, чтобы со мной ничего не случилось.

— Когда? В чем дело?

— А? Ну, на машине, в пути.

Она подумала и спросила:

— Хочешь, чтобы я за тебя молилась?

— Разве ты умеешь молиться?

— Нет, никогда не умела и не верила в это.

— Вот и я тоже не верю. Мне только надо быть осторожным, все зависит от меня самого.

— Береги себя, Этторе, прошу тебя.

Теперь он мог уйти.

— Иди к себе, — сказал он.

Она покачала головой и стала посылать ему воздушные поцелуи.

— Холодно, — сказал он.

— Нет.

— Ну чего тебе еще надо?

— Поговори со мной.

— Мне что-то больше не говорится. Мне хочется только одного. И ты знаешь чего. А тебе?

— Милый…

— Иди в комнату, ни к чему так мучить друг друга. Я ведь не могу и пальцем до тебя дотронуться. Иди же.

Но она все не уходила. Теперь она указывала на него и, обращаясь ко всему переулку, повторяла:

— Посмотрите на моего мужа. Это мой муж!

Они пробыли вместе еще минут десять. Она смотрела на. него, а он смотрел себе под ноги и думал, думал о старике, о том, была ли у него когда-нибудь такая женщина.

Наконец, встрепенувшись, он сказал:

— Увидимся в воскресенье.

— Чем ты занят на неделе?