Она поворачивается и смотрит на меня. С такого близкого расстояния я вижу, какие темные у нее глаза, как расширены зрачки, как блуждает взгляд. Эти огромные зрачки, оставляющие место лишь для совсем тоненького ободка радужной оболочки, мне что-то напоминают, но что конкретно, я сказать не могу.

– Твои глаза… – говорю я. – Ты в порядке?

Она противно хохочет.

– Роб, я же вижу тебя насквозь. Не пытайся использовать меня в качестве предлога только потому, что тебе страшно уезжать.

– Раньше ты говорила, что всегда будешь меня защищать. – Даже я сама слышу в своем голосе горечь. – Ну и брехло.

Я точно знаю, что Мия с Фэлконом хотели как лучше. И постараюсь об этом не забыть.

Роб, когда-то давно

С Ирвином я встречаюсь в Сьело в первый год моей учебы.

Колледж отнюдь не дает той свободы, на которую я так надеялась. Я специализируюсь на английской литературе, потому что она больше всех других дисциплин отстоит от науки. Преподаватели уставшие и вялые; от занятий все то и дело сачкуют. В общежитии, как правило, от травки по колени стелется марихуанный туман. Соседка по комнате девочка славная, но в первый же вечер я поправила ее, когда она неправильно произнесла слово «пневматический», и с тех пор мы с ней не разговариваем. Здесь все совсем не так, как дома.

У всех остальных, похоже, есть свой тайный прием, чтобы быстро налаживать контакты с окружающими. Они без конца говорят о колледже, о бойфрендах, о своих семьях. По первым двум пунктам мне еще не довелось приобрести необходимого жизненного опыта, что же касается третьего, то очень скоро выясняется, что наша семья не имеет ровным счетом ничего общего с остальными. Ни на какой Бингли-Холл колледж не похож. Я пытаюсь заводить друзей и подруг, но потом неизбежно наступает момент, когда мне приходится говорить о Сандайле, детстве или собаках, у них сразу тускнеет взгляд, и на этом дело можно считать законченным.

С Джек я говорю в первую неделю.

– Как там Келвин?

– Нормально.

– Здесь все такое странное, – после долгой паузы продолжаю я, теребя телефонный шнур и представляя, как она обеими руками прижимает к тонкому подбородку громоздкую пластиковую трубку. Потом делаю глубокий вдох и говорю:

– Не думаю, что в колледже мне нравится.

В ответ – тишина.

– Джек? Джек?

Поскольку распрощаться со мной ей даже в голову не пришло, мне требуется целая минута, дабы понять, что сестра ушла. Потом эта картина помимо моей воли без конца стоит у меня перед глазами: в наступающих сумерках в главной гостиной на телефонном столике покачивается на проводе трубка, из которой звучит мой голос, без конца повторяющий ее имя.

Потом все мое общение с Сандайлом ограничивается вежливыми беседами с Фэлконом и Мией раз в неделю. Какая-то часть моей души старается это игнорировать, но другая не может думать ни о чем другом.

Не помогает и то, что кампус утопает в зарослях рододендрона, привлекающего колибри. Птички яркими, крохотными мазками цвета носятся в воздухе, напоминая собой окровавленные сердечки. На ум приходят слова Джек, которые она сказала мне накануне своего побега из Сандайла: «Мы с тобой два сердца, вылетевшие из наших тел, я твое, а ты мое». «А ведь, произнося их, она уже знала, что сбежит с этим парнем», – с горечью думаю я.

Потом в какой-то момент я открываю для себя пиво. Великая вещь. И вскоре приобретаю привычку ходить по барам совершенно одна. А если кажусь кому-то там чудаковатой, все думают, что я под хмельком. Нередко оно так и есть. Мне одиноко, хотя я этого и не осознаю, потому как еще не обладаю опытом познания одиночества.

По субботам в «Пурпурном трилистнике» подают зеленое пиво и текилу за полцены. Поэтому к пяти вечера народу там уже полно, что мне всегда нравится. Приятно находиться в окружении теплых тел. К семи я уже совершенно пьяна, но все равно вливаю в себя еще, чтобы добиться той стадии, когда ты идеальным фрагментом пазла встраиваешься в окружающий мир. Бар набит битком, от чего одним уютно, а другие, напротив, испытывают дискомфорт. Воздух щетинится жаром тел и чужими мыслями. Скользя меж завсегдатаев, я ловлю обращенные на меня взгляды. Мне чего-то жутко хочется, но чего именно, не понять.

– Джек?

Я поворачиваюсь, выставив вперед локоть, и вижу перед собой черную бровь, широким росчерком приподнятую над темным глазом на строгом лице сродни тем, которыми живописцы в старину наделяли святых. Мой локоть врезается ему в ребра, от удара, пришедшегося в солнечное сплетение, он сгибается пополам и неподвижно замирает, будто вот-вот развалится на куски.

Имя – вот что меня поразило. Джек. Оно хоть и самое распространенное, но он так задушевно шепнул мне его на ушко. Я до сих пор чувствую в его голосе трепетные нотки. В виду он имел именно ее, мою сестру.

Глядя в мои глаза, он в них что-то замечает – то ли цвет, то ли не такой сильный дух, стоящий за ними.

– Понятно, значит, это не она, а ты, – говорит он, – и меня, вероятно, не помнишь.