Читаем Страшная тайна полностью

– Ну выгонят – и ладно. Не конец света. Давай лучше войдём.

Дорогой читатель, не знаю, были ли у тебя такие моменты в жизни, в которые с первого взгляда казалось, что ничего не происходит, но при этом всё менялось? Скажем, делали вы что-нибудь простое, типа подсушивали хлеб в тостере, и неожиданно постигали всю суть Вселенной? Такое, дорогой читатель, называют озарение.

Стоило Джоанне выговорить последние слова, как со мной случилось оно самое – озарение. Джоанна полагала, что не сказала ничего важного. Для неё слова остались лишь словами. Но я усвоил самый важный урок в моей жизни. Я мог остаться в машине. Или зайти внутрь. И если бы нас выгнали – то что с того? От этого ещё никто не умирал.

Так просто. Но так важно. Я ошарашенно смотрел на Джоанну. Она просто гений!

– Что смотришь? – подозрительно спросила она.

– А ты классная.

– О-о-о. Как мило. А теперь заткнись, и давай зайдём внутрь.

Так мы и сделали.

Оказавшись внутри, я немедленно почувствовал себя малолетним неряхой. Нас окружали одни взрослые. Джоанна ещё неплохо смотрелась, потому как выглядела старше, чем я. И её готская одежда – чёрное платье, чёрные колготки, чёрные волосы – не так уж отличалась от нарядов, в которых красовались многие взрослые.

Она потащила меня к ближайшей картине.

– Главное, смотри на неё, как будто тебе очень интересно.

– Ладно, да только тут и смотреть особо не на что, если ты не поклонник красного цвета.

– А мне он нравится, – заметила Джоанна.

– Тебе нравится красный? Тогда почему ты всегда одеваешься в чёрное?

– Мне нравится, как я выгляжу в чёрном, но красный цвет всё равно суперский. Он…

– Что он?

– Мне кажется, что если бы я могла увидеть свою душу, она оказалась бы такого цвета.

– А у душ есть цвета? И ты полагаешь, твоя красная?

– Думаю, да. И перестань на меня так смотреть.

– Я смотрю не на тебя, я смотрю на ценник. – Я указал на маленькую белую карточку, висящую рядом с картиной. «Малыш раскачивает землю на конце бечёвки. Масло на холсте, смешанная техника. Хасимото».

Снизу была указана цена: 30 000$.

Рядом с ценой лепилась красная наклейка. Наклейка гласила: «ПРОДАНО».

– Тридцать тысяч долларов? За картину? – поразился я.

– И кто-то уже купил её. Круто. Неудивительно, что Хасимото не живёт в нашем доме.

– Зависть – дурное чувство, дружочки. – Мы обернулись. Прямо у нас за спинами обнаружилась Хасимото. Она широко раскрыла руки. – Чмоки-чмоки! Спасибо, что пришли. Одеты вы совершенно ужасно, конечно, особенно ты, Сильвер, – но я рада вас видеть на моей выставке. Теперь вы видите, что Хасимото неплохо знают за пределами вашего дома. Знают и любят. Но я хочу стать ещё знаменитей, намного знаменитей! Идёмте со мной. Чем вас угостить? Хотите бокал шампанского?

– Э-э-э, пожалуй, для этого мы маловаты, – проговорил я.

– Боюсь, тёплое молоко у нас закончилось. Ну что ж, тогда давайте посмотрим на мои работы. Я покажу вам своих любимцев. – Она провела нас через толпу, отодвигая людей и без конца приговаривая своё «чмоки-чмоки» в качестве извинения, к крошечной картине – несколько дюймов в ширину, – тоже завёрнутой в красную ткань, но вместо верёвки завязанной бечёвкой. – Это одна из самых маленьких моих работ. Только взгляните на неё. Ее можно повесить над диваном для чихуахуа, и она всё равно окажется маловата.

Надпись на белой карточке, прикреплённой рядом, гласила: «Дельфин безграничного счастья поднимается по лестнице в рай». Стоила картина 24 000$. И тоже была продана.

Хасимото снова потащила нас за собой на противоположную сторону зала, и в конце концов мы остановились перед картиной, занимавшей целую стену.

– Это не самая большая моя работа, но самая большая в этом году. Я назвала её «Два персика поднимаются над облаками, беседуя о создании Вселенной». Нравится? Ну конечно, нравится. Ну а теперь, если вы посмотрите вон туда, то увидите стол, на котором полно пахучих сыров и крошечных рыбьих яиц. Не стесняйтесь, угощайтесь, дружочки. И спасибо, что пришли на мою выставку.

Самая большая картина тоже была продана. На ценнике значилось – 110 000$.

Поскольку нас приветствовала сама Хасимото, все остальные не возражали, что мы здесь. Мы прошлись вдоль фуршетного стола, но все показалось несъедобным, не считая крекеров. Я ел крекеры, пока Джоанна не потянула меня в сторону двери.

Снова оказавшись в машине, она спросила:

– Ты не знаешь в окрестностях длинных и прямых шоссе?

– Боюсь спросить, зачем тебе.

– Потому что это твой первый и последний шанс погонять на этой машине. Я думаю, что нам надо разогнаться как следует. Это же быстрая машина, верно?

Дорогой читатель, конечно же, мне следовало отказаться. Следовало неторопливо доехать до дома, запарковаться и прикрыть машину чехлом. Но бесшабашность Джоанны совершенно лишила меня здравого смысла. Я свернул на север по Пасифик-авеню и доехал до самого побережья, вдоль которого дорога шла прямо и прямо целые мили без единого светофора.

– Кажется, это вполне подходящее местечко, – сказал я небрежно, но сердце у меня колотилось всё быстрее и быстрее.