Читаем Странница. Преграда полностью

Амон наклоняется ко мне через маленький столик и разглядывает меня с вниманием художника-миниатюриста:

– Вам в самом деле тридцать три, Рене?

– Никому не рассказывайте. Может, не догадаются.

– Да никогда…

– О, я знаю, что со сцены…

– И в жизни тоже.

Амон ограничивается этим комплиментом и возвращается к истории семьи Дюферейн-Шотелей. Я медленно ем виноград. Я недовольна. Этот Долговязый Мужлан все-таки умудрился проникнуть в мою жизнь, хоть я ему это не разрешала. В этот час мы с Амоном должны были, как обычно, ворошить свои дурные воспоминания, расцветающие еженедельно от горького аромата наших дымящихся чашек чая…

Бедный Амон! Ведь это ради меня он изменил своей печальной, но дорогой ему привычке. Я знаю, что мое одиночество его пугает. Если бы он посмел, он сказал бы мне, по-отцовски желая меня пристроить: «Вот, дорогая, тот любовник, который вам нужен! Молод, здоров, в карты не играет, не пьет и денег достаточно… Благодарить будете!»

* * *

Еще четыре дня, и я расстанусь с «Ампире-Клиши».

Всякий раз, когда заканчивается длительный срок моих выступлений в каком-нибудь мюзик-холле, я испытываю в последние дни странное чувство скорого освобождения, к которому я вовсе не стремлюсь. Конечно, прекрасно, что я стану свободной и смогу проводить вечера дома, но все же я этому почему-то не радуюсь, и мое восклицание «Наконец-то!» звучит не совсем искренне.

Однако на этот раз мне кажется, что я и в самом деле рада наступающим каникулам, и, сидя в гримуборной Брага, я рассказываю своему партнеру, чем я их заполню, хотя знаю, что ему на это наплевать.

– Прежде всего я закажу новые чехлы для всех диванных подушек, потом передвину диван в самый угол комнаты, а над ним на стене повешу бра.

– Отлично, – серьезно отвечает Браг, – прямо как в публичном доме.

– Дурак!.. У меня столько дел накопилось. Я забыла, когда занималась своей квартирой.

– Конечно, – все тем же серьезным тоном поддакивает Браг. – А для кого ты все это собираешься делать?

– Как для кого? Для себя!

Браг отворачивается от зеркала и глядит на меня: у него подведен только правый глаз, и кажется, что ему его подбили.

– Для себя? Для себя одной?.. Извини, но, по мне, это просто… глупость! А кроме того, неужели ты полагаешь, что я допущу простой нашей пантомимы? В ближайшее же время тебе придется отправиться в какой-нибудь перворазрядный зал в провинции или за границу… К слову сказать, наш импресарио просил передать тебе, чтобы ты зашла к нему.

– Как? Уже?

Браг с безапелляционным видом пожимает плечами:

– Спокойно! Я наизусть знаю эти ваши «уже». А если бы я сказал, что работы нет, ты бы пищала, как комар: «Когда мы уедем? Когда мы уедем?» Все вы, бабы, одинаковы.

– Это точно, – подтвердил с порога печальный голос.

Это Бути. Он за этот месяц еще похудел и с каждым выступлением выкладывается все больше и больше. Я поглядываю на него как бы невзначай, чтобы его не ранить. Но что можно разглядеть под этой красной маской с обведенными белым глазами?.. Мы молчим и вслушиваемся в голос Жаден, доносящийся оттуда, сверху, со сцены:

Композитор вальса «Ландыш», опытный профессионал, сделал весьма двусмысленную цезуру во второй строке.

– Итак, еще четыре дня повтыкает она ландыш, и все, – вдруг говорит комик, поглядев в потолок.

– Да, еще четыре дня… А мне тут нравилось. Спокойно…

– Ну, знаешь… Что до спокойствия… – возражает Бути, – есть и более спокойные места. Вы-то легко найдете себе что-нибудь получше. Не хочу сказать ничего дурного о публике, но все-таки здесь полно всякого сброда. Я знаю, – ответил он на мой жест, что мне, мол, все это безразлично, – везде можно чувствовать себя на месте, но все же… Вы только послушайте, как они орут там, наверху. Неужели вы думаете, что женщина – я хочу сказать, молодая женщина, у которой нет никаких представлений о жизни, которая любит веселье и кутежи, – может здесь набраться чего-нибудь путного… Чокнутая, заводная, ну такая, как Жаден, например…

Бедный Бути. Страдания любви пробуждают в нем вдруг аристократизм и презрение к этой публике, которая так хорошо принимает нас, аристократов. Он ищет для Жаден извинения и находит его, сам придумывает теорию влияния среды, в которую я не верю.

Русские танцоры уже уехали. Антоньев, «великий князь», со своими собаками – тоже. Куда? Неизвестно. Никто из нас даже не поинтересовался этим. Их место заняли другие номера, приглашенные кто на неделю, кто на четыре дня. Потому что готовится новое ревю. Я встречаю на сцене и в коридорах незнакомые лица, обмениваюсь полуулыбками или вместо приветствия просто поднимаю и опускаю брови.