Читаем Странница. Преграда полностью

– Не знаю. Думаю, всем женщинам в какие-то минуты свойственны одни и те же жесты: перед зеркалом, например, или на берегу речки с прозрачной водой, при виде цветка, или материи, или бархатистого персика. Они бессильны сопротивляться двум вечным искушениям: украшать себя – а это значит дарить – и касаться, что равносильно брать себе.

– Все женщины – это получается много женщин.

– Не так много, как думают.

– Но все же больше, чем вы говорите, милая муза фальшивого смирения…

– Фальшивого?

– Да-да. Вот именно. Мне не нравится ваша манера говорить о женщинах с презрительным великодушием, считать их чем-то вроде бедных домашних животных, весьма примитивных, малоинтересных, а для пущей убедительности вы добавляете: «Кому, как не мне, судить, я ведь одна из них…» И вполне логично, что наивный ваш собеседник делает из этого вывод, что уж вы-то совсем другая…

– Но послушайте, Жан…

– …и когда вы обобщаете, как это было только что, то не из скромности и не по убеждению, а из лени и расчета, чтобы добиться максимального эффекта при минимальных усилиях.

– Но послушайте, Жан…

– И, отвечая мне – если вы вообще станете отвечать, – ограничитесь остроумной фразой, но поддержанной взглядом, и он окажется куда красноречивей сказанных слов. Потому что ваш прием – уж простите мне это слово, – повторяю, ваш прием – это недомолвки, опущенные глаза, полуулыбочка исподтишка, рука, которую невозможно удержать в своей, – одним словом, дорогой друг, вы широко пользуетесь мимикой и жестами!.. До чего же, однако, жарко! Я знал, что плащ мне будет не нужен. А теперь вы можете сколько угодно подавлять меня молчанием, доказывая свое превосходство, я все равно не откажусь ни от одного своего слова.

– Да что вы, Жан, напротив!.. Я вас внимательно слушаю, удивляюсь и даже восхищаюсь вами. То, что вы сказали, вовсе не глупо.

– И вы отнюдь не скрываете своего изумления: «О чудо! Он, оказывается, разговаривает, думает! И радость-то какая, он даже грубит мне слегка!»

Мы выбрали довольно странное место для такого рода разговора, первого и, может быть, единственного, потому что он зашел слишком далеко, «обобщая» больше, чем я могу это позволить, поскольку Жан принимает в расчет удовольствие, которое я получаю от его грубости. Ветер крепчает, и нашу калошу время от времени захлестывают пенистые гребни волн. На днище уже плещется вода, и подол моей юбки намок. Но Жан, все еще разгоряченный, с видимым удовольствием слизывает пресные капли с губ – на нас все время попадают брызги. Башня Уши, там вдали, на берегу, кажется совсем маленькой… Мне захотелось вернуться назад, потому что мне стало как-то нехорошо: ноет спина, голова тяжелая, я оказалась куда слабее этого здорового бугая, вот он сидит, рисуется, распахнув пиджак, но я не решаюсь это сказать.

Болезнь всегда милосердна только к очень красивым животным и очень юным существам, их одних она не уродует. Майя бесстыдно признавалась: «Ой, ребята, у меня так живот схватило!» или «Объявляю всем, всем, что я желаю блевать!» – и сохраняла при всем том невообразимом беспорядке, в котором жила, какую-то циничную грациозность, она никогда не была отталкивающей – я и сейчас еще вижу ее красивые глаза, затуманенные тревогой, темные тени под ними и иззелена-бледные щеки – так выглядела она после ночи кутежа…

Я вяло отвечаю:

– О чудо! Он, оказывается, разговаривает, думает… Давайте заменим слово «чудо» словом «неожиданность» и не будем больше об этом говорить…

Во мне вдруг снова пробуждается озорство, и я начинаю изображать Жана, каким он был вчера, его манеру говорить:

– Ну и тошниловка, я вам доложу, этот отель «Параденья»… Этот ваш драндулет в сорок лошаденок мне и на хрен не нужен, я уважаю скорость… Эй, гарсон, в вашем заведении не найдется бутылочки «Мулен-Ротшильд» прошлогоднего разлива? Майя, цыпка, ты обмишурилась, эта самая вовсе не любовница этого, а бывшая подружка того, поняла? Ну та, которую все звали его старой телегой, я узнал ее по бусам и по двойному подбородку…

Ноздри Жана обиженно раздуваются, но его серо-зеленые, как вода озера, глаза начинают искриться смехом:

– Ну и что? Когда я путешествую, я всегда стараюсь говорить, как местные. Немало народу говорит на ломаном французском, а я три четверти года разговариваю. Но у меня есть родной язык. И я бывал в странах, где я его нахожу, не ища, – да, детка, мы сейчас вернемся на берег, я вижу, с вас хватит, верно? – прелестные страны, где никто меня не знает и люди закрываются, когда я к ним приближаюсь, но по одному оброненному ими слову мне ясно, что они мне близки, и там я медленно, медленно брожу – вы понимаете? – словно по знакомой с детства, но по моей вине заросшей колючими кустами тропинке…