Ждать пришлось довольно долго. Лишь через три часа оперативная группа, возглавляемая следователем прокуратуры Советского района Вадимом Смоляковым прибыла на дачу Воронцовых и начала осмотр. При осмотре следователь пришел к тому же выводу, что и Павел Иванович — убийство потерпевшего произошло в другом месте, а затем труп был подброшен на дачу Воронцовых. Ни денег, ни документов при нем найдено не было. Судебно-медицинский эксперт при осмотре трупа пришел к выводу, что убийство произошло очень давно, скорее всего поздней осенью прошлого года. Все попытки Смолякова установить личность потерпевшего ни к чему не привели. Дело зависло и вошло в разряд так называемых «глухарей».

Глава первая: Говоров. Убийство авторитета.

Жизнь, совершив головокружительный виток длинною в два года, оказалась в прежней точке — мы с Мариной вновь разошлись, как два бедуина, случайно встретившиеся в женском монастыре. Увы, наша вторичная попытка — построить личное счастье из обломков прошлого, окончилась полным фиаско. Но если первый раз она ушла, громко хлопнув дверью, оставив мне в безвозмездное пользование квартиру с мебелью, видео и радиоаппаратурой и прочими аксессуарами, то теперь жестом, которым «на русских двинул он полки», указала мне на дверь и очень внушительно сказала:

— Убирайся вон! И что б духу твоего тут не было!

Фраза была сверх всякой меры пошлой, заимствована ею либо из уличного фольклора, либо одного из любовных женских романов, которые она без видимого успеха (вероятно, мои писательские лавры не давали ей покоя) писала, но, по существу, верной. Эту милую квартирку со всей обстановкой, где я провел два нехудших года своей жизни, подарил Марине на свадьбу её денежный папа. Поэтому, предъявлять на неё права у меня не было ни малейших оснований. Мне же, нихиль хабэнти нихиль дээест (ничего не имеющему нечего терять), теперь предстояло расстаться с бытовыми удобствами с некоторым сожалением, но и с гордо поднятой головой. Омниа мэа мэкум порто (все свое ношу с собой). Вот именно. И я безропотно стал собирать свои вещички. Но моя покорность отчего-то ей очень не понравилась.

— Ты почему молчишь?! — закричала она. Лицо у неё было лицом рязъяренной мегеры, а в глазах — сплошной вавилон.

— Кум тацент, клямант (их молчание подобно крику), — смиренно ответил.

— Шут!! Фарисей! Дура-ак! Боже, как же я от тебя устала! — Марина, обессилив от эмоций, медленно опустилась на диван и заплакала.

— Успокойся, дорогая, теперь ты будешь отдыхать всю оставшуюся жизнь. Это я тебе гарантирую, — попробовал я её утешить, но вызвал лишь новый всплеск возмущения своей скромной порсоной. Глаза её мгновенно высохли и засверкали металлическим блеском, будто булат наемного убийцы.

— Ха-ха-ха! — издевательски рассмеялась Марина. — Он, видите ли, гарантирует! Пошел бы ты куда подальше со своими гарантиями! Клоун!

— Оскорбления — не есть лучший довод в споре интеллектов, — заметил я, с трудом застегивая замок чемодана.

— А мне плевать! Я говорю, что думаю.

— То-то и печально, — вздохнул я.

— Что ты этим хочешь сказать?! — угрожающе проговорила Марина и даже привстала с дивана, давая понять, что уже вполне созрела для рукопашной схватки.

— Ничего особенного. Просто, я бы тебе посоветовал побольше молчать.

— Ну и сволочь же ты, Говоров! — вскричала моя, надеюсь, бывшая супруга, вскочила с дивана и сделала ко мне три огромных прыжка, но пустить в ход последний аргумент в споре депутатов Думы, не решилась. Стояла, мерила меня взглядом горгоны, пытаясь, очевидно, превратить в каменное изваяние. Но видя всю тщетность этих попыток, голосом актрисы, озвучивавшей старуху Шапокляк, проговорила: — Ты почему издеваешься, Говоров?! Считаешь себя умнее других, да?

Вот так всегда. Марина совершенно разучилась понимать юмор. Каждую мою шутку воспринимает не иначе, как посягательство на женский суверенитет. Все кончается этой вот фразой, после которой всякое общение с ней теряет смысл.

— Извини, Марина, но у тебя сегодня вероятно диэс инфаустус (несчастливый день), а твои глазные линзы работают по принципу кривых зеркал — воспринимают окружающий мир в сильно искаженном виде.

— Как смешно! — презрительно фыркнула она.

Я взял в руку чемодан, перекинул через плечо дорожную сумку и направился к двери. У порога остановился, оглянулся. Марина стояла, скрестив на груди руки с видом оскорбленной добродетели. «Что ей от меня было нужно?» — спросил я себя, но не смог ответить на этот вопрос.

— Прощай, дорогая, но финэм рэспице (не забывай о конце), — сказал и покинул квартиру.

— Скатертью дорога, паяц! — донеслось до меня последнее «напутствие» Марины.