Читаем Страх полностью

— Моей власти тоже хватило, чтобы привести тебя сюда. Разница в том, что я сделал всего несколько шагов, а ты перся сюда больше пятисот километров. Надеюсь, что дорога не показалась тебе слишком длинной и ты хотя бы воспользуешься своим приездом на остров Ре. Похоже, здесь водятся неплохие сочные устрицы? Я-то всегда любил сочное. Вспомни обо мне, когда будешь запихивать влажную солоноватую мякоть этих ракушек в рот.

Он умолк и застыл столбом.

— Потеешь, комиссар. И вид у тебя напряженный. Это хорошо…

Потом он повернулся и тяжело зашагал к надзирателям.

— Двенадцать девушек бесследно исчезли! — воскликнул Шарко. — Их держали на цепи под землей, снимали на видео. Обрили им все волосы и сделали на затылке татуировку — одну-две буквы и ряд цифр, как в лото. И ты, Пьер Фулон, замешан в этом по самую маковку! Вот почему я пришел повидаться с тобой.

Фулон резко остановился. Потом, после нескольких секунд полной неподвижности, вернулся и сел.

— Замешан? Объясни.

— Я думаю, ты точно знаешь, о чем идет речь и кто это сделал, потому что он приходил повидаться с тобой. Мы его взяли и держим у себя.

Шарко блефовал. Но у запертого в четырех стенах Фулона было очень мало шансов узнать, что Даниэль Луазо погиб от пули в голову во время полицейской операции.

— Не понимаю, о ком это ты.

— О Даниэле Луазо.

Фулон отреагировал через несколько секунд:

— Ах, этот…

— Да, этот. Знаешь, похоже, он тебя уже не так ценит, судя по тому, как о тебе отзывается. Похоже, ученик решил, что превзошел учителя.

— Что тебя навело на эту мысль?

— «Я сделал дюжину, а он только семерых и попался как фраер» — вот его собственные слова. И он не поколебался сдать тебя нам.

Фулон и бровью не повел. Его взгляд остался таким же непроницаемым. Но Шарко уже знал, что отныне завладел вниманием Мясника. Он продолжил:

— Он даже выдал нам обрезки твоих ногтей и волос, а еще запись, на которой ты хвастаешься своими подвигами. А рисунки, которые ты ему дал, мы нашли порванными, в мусорном мешке, в подвале.

Убийца тяжело дышал. Его грудь, казалось, весила тонны.

— Мусорный мешок… Так он сказал, что я сам дал ему эти маленькие подарки в тюрьме?

Была ли ловушка в этом вопросе? Шарко припомнил черно-белые рисунки, решетки, застенки с запертыми монстрами. Фулон поневоле уже был в тюрьме, когда это рисовал.

— Да, когда приходил к тебе с коротким визитом. Теперь-то уж немало времени прошло. Помнишь?

Убийца кивнул, не разжимая губ.

— Я здесь потому, что он пока играет в молчанку, — продолжил Шарко, — а я тороплюсь. Думаю, другие девушки еще живы, заперты где-то. Так что я решил, что ты, вероятно, мог бы утереть нос этому Луазо и сказать, где они находятся. Это уменьшило бы его достижения, если понимаешь, что я хочу сказать. Разумеется, о твоем сотрудничестве станет известно начальнику тюрьмы. Я знаю, что условия здесь не из самых приятных.

Пьер Фулон снова сцепил руки и стал медленно крутить большими пальцами.

— Выходит, ты мне, я тебе?

— Можно и так сказать.

— Надо подумать…

Он откинул голову назад и закрыл глаза. Шарко бросил взгляд на охранников, которые покачали головой от досады. После двух-трех нескончаемых минут Фулон открыл глаза:

— Отлично.

Шарко нашел странным, что тот согласился так легко. Фулон был из тех, кто умеет выдавать информацию по капле, чтобы растянуть удовольствие, играть, раздражать. Он вполне мог бы потребовать и подписанные бумаги.

Что-то тут было не так.

— Но сначала, — добавил он, — я тебе расскажу в подробностях, как убил Карину, потом Белинду, а закончу Кристиной, это была самая лучшая. Остальные не так интересны. Ты торопишься, но надеюсь, у тебя найдется немного времени, чтобы меня выслушать.

Шарко, не сдержавшись, стиснул зубы. Это не ускользнуло от Мясника. Он широко ухмыльнулся:

— Вижу, тебе это подходит.

И сыщику пришлось выслушивать все ужасы, которые тот вываливал на него, вроде тех, что были на аудиозаписи. Словесный бред, маниакальное смакование подробностей, способность придавать воспоминаниям реальность. От этого хотелось блевать. Шарко терпел все, глазом не моргнув, но в душе кричал от боли. Фулон олицетворял собой то, что он ненавидел больше всего на свете, он был выродком, обитателем девятого круга ада, полностью потерянным для общества. Вот такие, как он, и разрушили его жизнь, убили его близких.

В конце своего монолога Фулон схватился обеими руками за свой вставший член, но тут вмешались надзиратели. А он хохотал, брыкаясь и крича, чтобы его оставили в покое, сполна пользуясь своей жалкой властью, своим временным превосходством.

— Не позволяй им увести меня, а то ничего не узнаешь…

После некоторой возни, сопения и перебранки, все в конце концов вернулись к первоначальным позициям. Пьер Фулон поводил плечами, поправляя свою робу.

— Настоящие грубияны… А теперь, поскольку я дал слово, пожалуй, помогу тебе немного, потому что ты запутался, как бедный несчастный угорь в сетях. Но я тебе не все скажу. Лучше поиграем.

— Слушай, честно говоря, у меня нет никакого желания…